Дэвид Копперфилд.  Чарльз Диккенс
Глава 22. Старые места и новые люди
< Назад  |  Дальше >
Шрифт: 

Больше двух недель пробыли мы со Стирфортом в этих краях. Разумеется, мы почти все время проводили вместе, но случалось нам и расставаться на несколько часов. Он был прекрасным моряком, а у меня не было склонности к морскому делу, и когда он с мистером Пегготи выходил на лодке в море - это было любимым его развлечением, - я обычно оставался на берегу. Поселившись у моей Пегготи, я, в отличие от него, был в какой-то мере стеснен: я знал, как усердно ходит она по целым дням за мистером Баркисом, и не хотел поздно возвращаться домой, а Стирфорт, живя в гостинице, мог поступать, как ему вздумается. Потому-то до меня и доходили слухи, что в тот час, когда я уже лежу в постели, он устраивает пирушки для рыбаков в излюбленном трактире мистера Пегготи "Добро пожаловать", а лунными ночами, облачившись в рыбацкий костюм, пускается в море и возвращается с утренним приливом. К тому времени я уже понимал, что неугомонная и отважная его натура всегда ищет какого-то исхода и находит его в тяжелом труде, в борьбе с ненастной погодой и вообще в любых волнующих впечатлениях, которые ему новы; и его поведение не удивляло меня.

Была еще одна причина, разлучившая нас: мне, разумеется, хотелось бывать в Бландерстоне и посещать старые места, знакомые с детства, тогда как Стирфорт, съездив туда со мною однажды, не испытывал, разумеется, особого желания посетить их снова. Вот почему я отчетливо припоминаю, что раза три-четыре, тотчас же после раннего завтрака, мы отправлялись каждый своей дорогой и встречались только за обедом. Я понятия не имел, чем занимался он в это время, и знал лишь, что он пользуется большой популярностью в Ярмуте и находит десятки способов развлекаться там, где другой на его месте не нашел бы ни одного.

Что до меня, то, скитаясь в одиночестве и проходя по старой дороге, я припоминал каждый ярд ее, и никогда не надоедало мне бродить по знакомым местам. Я бродил так же, как, бывало, в своих воспоминаниях, и останавливался там, где задерживался мысленно в более юные годы, когда жил вдали отсюда. Я останавливался неподалеку от могилы под деревом, где покоились мои родители, - могилы, на которую я смотрел с таким странным чувством жалости, когда там лежал только мой отец, и близ которой я стоял такой безутешный, когда она вновь разверзлась, чтобы принять мою красавицу мать и ее ребенка. Верная Пегготи содержала могилу в полном порядке и разбила вокруг нее настоящий цветник. Могила находилась в тихом уголке, в стороне от кладбищенской аллеи, но так близко от нее, что я мог прочитать имена на каменной плите, когда ходил взад и вперед, вздрагивая при звуке церковного колокола, отбивавшего часы, ибо для меня он звучал как голос умерших. В это время я всегда размышлял о том, кем стану я в будущем и какие великие дела совершу. И эхом этих мыслей отдавались мои шаги, упорно твердя все об одном и том же, словно я вернулся домой, чтобы строить воздушные замки подле матери, пребывающей среди живых.

Большие перемены произошли со старым моим домом. Исчезли растрепанные гнезда, столь давно покинутые грачами, потеряли прежний свой вид деревья - ветви и верхушки у них были срублены или обломаны. Сад одичал, а многие окна в доме были закрыты ставнями. Теперь там жил только один несчастный умалишенный джентльмен да пекущиеся о нем домочадцы. Он постоянно сидел у моего маленького оконца и смотрел на кладбище, а я задавал себе вопрос, мелькают ли когда-нибудь в его больной голове те фантастические мысли, которые, бывало, занимали меня в розовеющее утро, когда я в ночной рубашонке выглядывал из того же самого оконца и в лучах восходящего солнца видел мирно пасущихся овец.

Прежние наши соседи, мистер и миссис Грейпер, уехали в Южную Америку, и дождь протекал сквозь крышу их опустевшего дома и оставлял пятна плесени на стенах. Мистер Чиллип женился вторым браком на высокой, костлявой, горбоносой женщине, и у них был сморщенный ребеночек с тяжелой головой, которую он не мог поднять, и с жалкими вытаращенными глазками, всегда как будто вопрошавшими, зачем он родился на свет.

Странное, смешанное чувство грусти и умиротворения испытывал я обычно, бродя по родным местам, пока зимнее солнце, начиная краснеть, не возвещало, что пора отправляться в обратный путь. Но когда эти места оставались позади и в особенности когда мы со Стирфортом весело садились за обед у пылающего камина, радостно было думать, что я там побывал. И едва ли меньшая радость охватывала меня, когда я приходил вечером домой, в свою опрятную комнатку, и, перелистывая книгу о крокодилах (она всегда лежала там, на маленьком столике), вспоминал с благодарностью о том, какое счастье иметь такого друга, как Стирфорт, и такого друга, как Пегготи, и такую чудесную, великодушную бабушку, заменившую мне мать, которой я лишился.

С этих дальних прогулок я возвращался в Ярмут самым коротким путем, переправляясь на пароме. Паром доставлял меня на равнину между городом и морем, которую я мог пересечь напрямик, и, стало быть, не идти далеко в обход по дороге. Дом мистера Пегготи находился на этой пустоши, в каких-нибудь ста ярдах от моей тропы, и я всегда заглядывал туда мимоходом. Стирфорт обычно уже поджидал меня там, и мы вместе шагали по легкому морозцу в сгущающемся тумане к мерцающим огням города.

Однажды темным вечером, когда я задержался дольше, чем обычно, - в тот день я ходил прощаться с Бландерстоном, так как мы уже собирались ехать домой, - я застал в доме мистера Пегготи только одного Стирфорта, задумчиво сидевшего у огня. Он был так поглощен своими мыслями, что не слышал моего приближения. Впрочем, он мог бы не расслышать тихих шагов по песку, даже если бы и не сидел в раздумье, но он не пошевелился и тогда, когда я вошел. Я стоял совсем близко, смотрел на него, а он, мрачно нахмурившись, по-прежнему о чем-то размышлял.

Когда я положил руку ему на плечо, он вздрогнул так, что невольно вздрогнул и я.

- Вы появляетесь передо мной, словно призрак-обличитель! - воскликнул он почти раздраженно.

- Должен же я был как-то дать знать о себе, - отозвался я. - Я заставил вас спуститься со звезд?

- Нет, - отрезал он. - Нет.

- Значит, вознестись из каких-то глубин? - продолжал я, садясь рядом с ним.

- Я смотрел на картины, возникавшие в пламени, - ответил он.

- Но вы не даете мне на них взглянуть! - сказал я, так как он быстро начал размешивать огонь пылающей головней, высекая из нее сноп красных искр, которые с гудением взвились вверх по узкому дымоходу.

- Вы бы все равно их не увидели, - заявил он. - Терпеть не могу этот сумеречный час... Не то день, не то ночь. Как вы запоздали! Где вы были?

- Ходил попрощаться с родными местами, - ответил я.

- А я сидел здесь, - Стирфорт окинул взглядом комнату, - думал обо всех этих людях, которых мы застали такими счастливыми в вечер нашего приезда, думал - вероятно, эти мысли навеяло одиночество, - что они могут рассеяться по белу свету, умереть или попасть бог весть в какую беду. Дэвид, как я жалею, что эти последние двадцать лет не было у меня отца!

- Дорогой мой Стирфорт, что случилось?

- Как я жалею о том, что не было у меня хорошего, рассудительного наставника! - воскликнул он. - Как я жалею, что я сам не был для себя хорошим наставником!

Горькое уныние, звучавшее в этих словах, привело меня в изумление. Никогда я не предполагал, что он может быть так не похож на самого себя.

- Насколько было бы для меня лучше родиться этим беднягой Пегготи или его неотесанным племянником, но только не быть самим собою, который в двадцать раз богаче и в двадцать раз умнее их... Тогда я не мучился бы так, как мучился в этом чертовом баркасе последние полчаса! - продолжал он, вставая и угрюмо облокачиваясь на каминную полку, причем взгляд его не отрывался от огня.

Я был так поражен происшедшей с ним переменой, что сначала только смотрел на него молча, а он, подперев голову рукой, хмуро глядел на огонь. Наконец с непритворной тревогой я стал просить, чтобы он рассказал, чем он так взволнован, и позволил мне посочувствовать ему, даже если я не могу помочь советом. Не успел я договорить, как он стал смеяться - сначала с досадой, а потом своим обычным веселым смехом.

- Вздор! Все это пустяки, Маргаритка! - вскричал он. - Я уже говорил вам, дружище, в гостинице, в Лондоне, что бываю скучен самому себе. А вот сейчас я был себе страшен - должно быть, меня преследовал мучительный кошмар. Иной раз, когда сидишь без дела, в памяти всплывают детские сказки, но их почему-то не узнаешь. Вероятно, я принял себя за того плохого мальчика, который "не слушался" и достался на съедение львам... Пожалуй, это более внушительно, чем быть разорванным собаками... Как говорят старухи, мурашки забегали у меня по спине. Я боялся самого себя.

- Мне кажется, ничего другого вы не боитесь, - сказал я.

- Пожалуй, а, однако, немало есть такого, чего следовало бы бояться, - отозвался он. - Ну, вот и прошло! Больше я не намерен приходить в уныние, Дэвид, но повторяю, дружище: хорошо было бы для меня (да и не только для меня), если бы мною руководил строгий и рассудительный отец!

Лицо его всегда было очень выразительно, но никогда не видел я его таким мрачным и серьезным, как в ту минуту, когда, не спуская глаз с огня, он произнес эти слова.

- Довольно об этом! - сказал он, махнув рукой, как будто отбрасывая от себя прочь какой-то предмет. - "Уж нет его - и человек я снова!" - как Макбет *. А теперь обедать! Если я, Маргаритка, подобно Макбету, не расстроил пиршества, учинив какой-то совершенно непонятный беспорядок.

- Но хотел бы я знать, где они все! - сказал я.

- Бог их знает. - ответил Стирфорт. - Разыскивая вас, я дошел до переправы, потом забрел сюда, а дома никого нет. Я погрузился в раздумье, и в таком состоянии вы меня застали.

Тут появилась с корзинкой миссис Гаммидж и объяснила, почему в доме никого нет. Она отправилась за какими-то покупками и очень спешила, чтобы поспеть с ними к моменту возвращения мистера Пегготи, а дверь оставила незапертой на случай, если в ее отсутствие вернутся домой Хэм и малютка Эмли, которая в тот день рано кончала работу. Стирфорт, весьма улучшив расположение духа миссис Гаммидж веселым приветствием и шутливым поцелуем, взял меня под руку и поспешил увести.

Он тоже пришел в прекрасное расположение духа, как и миссис Гаммидж, снова был, по своему обыкновению, весел и дорогой поддерживал оживленный разговор.

- Итак, завтра кончается для нас жизнь пиратов, - посмеиваясь, сказал он.

- Да, решено, - отозвался я. - Уже заказаны места в карете.

- Значит, теперь уже все кончено, - сказал Стирфорт. - А я почти уверовал в то, что нет других дел на свете, как носиться по волнам близ Ярмута. Да лучше бы их и не было!

- Только до тех пор, пока это дело не прискучило, - засмеялся я.

- Пожалуй, - согласился он, - хотя это довольно саркастическое замечание для такого любезного и простодушного человека, как мой юный друг. Ну, что ж! Должно быть, я капризен, Дэвид. Знаю, что это так. Но я умею ковать железо, пока оно горячо. Мне кажется, я уже мог бы выдержать довольно строгий экзамен на лоцмана в этих водах.

- Мистер Пегготи говорит, что вы просто чудо, - заявил я.

- Морской феномен? - расхохотался Стирфорт.

- Да, он так думает и, конечно, прав. Вы сами знаете, с каким рвением вы беретесь за любое дело и как легко с ним справляетесь. Больше всего поражает меня в вас, Стирфорт, что при ваших способностях вы работаете только порывами и довольствуетесь этим.

- Довольствуюсь? - весело переспросил он. - Я ничем не довольствуюсь, разве только вашей наивностью, нежная моя Маргаритка. А что касается порывов, я так и не постиг искусства привязывать себя к какому-нибудь из колес, на которых без конца вращаются Иксионы * нашего времени. Случилось так, что в годы ученья неумелые наставники меня этому не обучили, а теперь мне уже все равно... А известно ли вам, что я купил здесь судно?

- Удивительный вы человек, Стирфорт! - воскликнул я и остановился, ибо впервые услышал об этой покупке. - Да ведь вам, может быть, больше никогда и не захочется побывать здесь!

- Этого я не знаю, - возразил он. - Здешние места мне понравились. Во всяком случае, - он быстро зашагал вперед и увлек меня за собой, - я купил судно, которое здесь продавалось, - по словам мистера Пегготи, это клиппер, и так оно и есть, - а в мое отсутствие его хозяином будет мистер Пегготи.

- Вот теперь я вас понимаю, Стирфорт! - возликовал я. - Вы делаете вид, будто купили его для себя, но все устроили так, чтобы выгоду получил он. Зная вас, я должен был догадаться сразу. Мой славный, добрый Стирфорт, могу ли я высказать то, что думаю о вашей щедрости?

- Ш-ш-ш! - зашикал он, покраснев. - Чем меньше слов, тем лучше.

- Ну разве я не знал, разве я не говорил, что вы никогда не оставались равнодушным к радостям и скорбям, к любым чувствам таких честных людей! - воскликнул я.

- Да, да, все это вы мне говорили, и на этом мы покончим! Достаточно слов!

Я боялся рассердить его, продолжая разговор о том, к чему он относился так беспечно, но я не переставал об этом думать, покуда мы шли, все ускоряя шаг.

- Судно нужно оснастить заново, - сказал Стирфорт, - и я оставлю здесь для присмотра Литтимера. Тогда я буду знать, что все в порядке. Я вам говорил, что приехал Литтимер?

- Нет.

- Ну как же! Явился сегодня утром с письмом от матери.

Я встретился с ним глазами и заметил, что он побледнел, даже губы его побелели, но он очень пристально смотрит на меня. Со страхом я подумал, что какая-нибудь размолвка между ним и его матерью довела его до того состояния, в каком я застал его у покинутого очага. Я высказал снос предположение.

- О нет! - сказал он, покачивая головой и тихонько посмеиваясь. - Ничего похожего. Да, мой слуга приехал.

- И он все такой же? - спросил я.

- Все такой же, - подтвердил Стирфорт. - Холодный и молчаливый, как Северный полюс. Он позаботится о том, чтобы судно заново окрестили. Сейчас оно называется "Буревестник"... Очень нужен мистеру Пегготи "Буревестник"! Я дам ему другое имя.

- Какое? - спросил я.

- "Малютка Эмли".

Он продолжал пристально смотреть на меня, и я прочел в его глазах напоминание, что он не желает выслушивать хвалу его деликатности. По лицу моему было видно, какое удовольствие мне доставила эта последняя новость; но я ограничился несколькими словами, и он снова улыбнулся обычной своей улыбкой и, казалось, почувствовал облегчение.

- Но поглядите-ка, вот идет сама малютка Эмли! - воскликнул он, всматриваясь вдаль. - И с нею этот парень! Честное слово, он настоящий рыцарь. Ни на шаг от нее не отходит!

В ту пору Хэм работал на верфи, где строились суда, и, от природы способный к этому ремеслу, стал искусным мастером. Он был в своем рабочем платье и вид имел довольно грубоватый, но мужественный и казался надежным защитником прелестной девушки, шедшей рядом с ним. Его лицо, открытое и честное, выражало нескрываемую гордость ею и любовь к ней, что, на мой взгляд, делало его поистине красивым. Когда они к нам приблизились, я подумал, что даже и в этом отношении они - подходящая пара.

Мы остановились, чтобы поговорить с ними, а она робко высвободила свою руку из-под его руки и, краснея, протянула ее Стирфорту и мне. Мы обменялись несколькими словами, затем они двинулись дальше, но она уже не взяла его под руку и, как будто вес еще робея и смущаясь, шла рядом с ним. Это показалось мне очень милым, и, вероятно, то же самое подумал Стирфорт, когда, обернувшись, мы смотрели, как исчезают вдали их фигуры при свете молодого месяца.

И вот в этот самый момент мимо нас прошла - очевидно, следуя за ними, - молодая женщина, приближения которой мы не заметили: но когда она поравнялась с нами, я разглядел ее лицо, и оно пробудило во мне какое-то смутное воспоминание. Она была бедно и слишком легко одета, вид ее был измученный, но дерзкий и заносчивый, впрочем, сейчас, казалось, она все предала воле ветра и думала только о том, чтобы идти за ними следом. Когда они скрылись вдали и между нами, морем и облаками виднелась одна лишь темная равнина, исчезла и эта женщина, которая держалась все время на одном и том же расстоянии от них.

- За девушкой следует черная тень, - сказал Стирфорт, остановившись, как вкопанный. - Что это значит?

Он говорил тихо, и его голос звучал как-то странно.

- Должно быть, она хочет попросить у них милостыню, - отозвался я.

- Нищенка... это не удивительно, - сказал Стир-форт. - Но странно, что именно сегодня вечером нищенка приняла такой облик.

- Почему? - спросил я.

- Право же, только потому, что, когда она проходила мимо, я думал о чем-то в этом роде. Черт возьми, откуда она взялась?

- Вероятно, вышла из тени, которая падает от этой стены, - сказал я, когда мы зашагали по дороге, шедшей вдоль какой-то стены.

- Она исчезла! - оглянувшись, воскликнул он. - И пусть исчезнет с ней все зло! А теперь - обедать.

Но он снова и снова оглядывался на мерцающую вдали полосу моря. И несколько раз, пока мы проходили короткий остаток пути, он отрывисто выражал свое изумление. Казалось, забыл он об этой встрече только тогда, когда, согревшиеся и оживленные, мы сидели за столом при свете камина и свечи.

Литтимер был здесь, и его присутствие оказало на меня обычное воздействие. Когда я, обращаясь к нему, выразил надежду, что миссис Стирфорт и мисс Дартл находятся в добром здоровье, он поблагодарил и ответил почтительно (и, конечно, респектабельно), что они здоровы и просили передать привет. Это было все, и, однако, он словно сказал мне так ясно, как только можно было сказать: "Вы очень молоды, сэр, вы чрезвычайно молоды". Мы уже кончали обедать, когда он вышел из угла, откуда следил за нами или, как мне чудилось, за мной, и, приблизившись шага на два, сказал своему хозяину:

- Прошу прощенья, сэр. Мисс Моучер здесь.

- Кто? - с величайшим изумлением вскричал Стирфорт.

- Мисс Моучер, сэр.

- Черт возьми! Да что же она здесь делает? - спросил Стирфорт.

- Должно быть, она родом из этих краев, сэр. Она сказала мне, сэр, что каждый год приезжает сюда по делам. Я встретил ее сегодня на улице, и она пожелала узнать, окажете ли вы ей честь принять ее сегодня после обеда, сэр.

- Знаете ли вы, Маргаритка, эту великаншу, о которой идет речь? - осведомился Стирфорт.

Пришлось признаться - хоть мне и было стыдно предстать в невыгодном свете перед Литтимером, - что я совсем не знаю мисс Моучер.

- В таком случае, вы с ней познакомитесь. Она одно из семи чудес света, - сказал Стирфорт. - Когда придет мисс Моучер, проводите ее сюда.

Эта леди пробудила мое любопытство еще и потому, что Стирфорт разразился громким хохотом, когда я заговорил о ней, и наотрез отказался отвечать на вопросы, какие я ему задавал. И потому, когда уже убрали со стола и мы сидели за графином вина у камина, я пребывал в некотором нетерпении. Так прошло примерно полчаса, наконец дверь открылась, и Литтимер с присущим ему невозмутимым спокойствием доложил:

- Мисс Моучер!

Я уставился на дверь и ничего не увидел. Но я продолжал смотреть, и только-только подумал, что мисс Моучер что-то уж очень замешкалась, как вдруг, к крайнему моему изумлению, из-за дивана, стоявшего между мной и дверью, вышла, переваливаясь, толстая карлица лет сорока - сорока пяти, с огромной головой и широким лицом, с плутовскими серыми глазками и такими коротенькими ручками, что, когда, подмигнув Стирфорту, она хотела лукаво приложить палец к курносому носу, ей пришлось нагнуть голову, чтобы палец и нос соприкоснулись. Подбородок ее, - так называемый двойной, - был столь жирен, что целиком поглотил завязанные бантом ленты шляпки. Шеи у нее вовсе не было, не было и никакой талии, а ноги были такие, что о них и упоминать не стоит, ибо хотя верхняя половина ее туловища вплоть до того места, где надлежало быть талии, казалась даже длиннее, чем следует, а заканчивалась мисс Моучер, как и всякое человеческое существо, парой ног, но она была такой коротышкой, что стояла перед самым обыкновенным стулом, как перед столом, положив на сиденье свою сумку. Эта леди, одетая довольно небрежно, с трудом приложила, как я уже упомянул, указательный палец к носу, - для чего поневоле склонила голову набок, - прикрыла один глаз, сделала чрезвычайно многозначительную мину и в течение нескольких секунд зорко смотрела другим глазком на Стирфорта, после чего разразилась потоком слов.

- Ах, мой цветочек! - ласково воскликнула она, покачивая своей большущей головой. - Так вот ты где! Дрянной мальчишка, фи, как тебе не стыдно! Что ты делаешь так далеко от дома? Наверное, занимаешься какими-нибудь проказами. О, ты плутишка, Стирфорт, да и я тоже плутишка. Ха-ха-ха! Не правда ли, ты поставил бы сто фунтов против пяти, что не встретишь меня здесь? Да уж что говорить, где меня только нет! Я и здесь, и там, и всюду, как полкроны фокусника в носовом платке леди. Кстати о носовых платках - и о леди тоже, - какое утешение, чтоб не сглазить, доставляешь ты своей счастливой матушке, не правда ли, мой миленький?

Прервав свои разглагольствования, мисс Моучер развязала ленты шляпки, закинула их за спину и, пыхтя, уселась перед камином на скамеечку для ног, превратив обеденный стол красного дерева в своеобразную беседку, приютившую ее под своим кровом.

- Уф! Слишком уж я располнела... Что правда то правда, Стирфорт, - продолжала она, похлопывая руками по коленкам и хитро посматривая на меня. - Поднялась по лестнице, и теперь мне так же трудно глотнуть воздуху, как выпить ведро воды. А ведь если бы ты увидел меня в окне верхнего этажа, ты подумал бы, что я красивая женщина, верно?

- Где бы я вас ни увидел, я бы всегда это подумал, - ответил Стирфорт.

- Брось, хитрец! - воскликнула коротышка, замахнувшись на него носовым платком, которым вытирала себе лицо. - Бесстыдник! Но даю тебе честное слово, была я на прошлой неделе у леди Мизере - вот это женщина! Как она сохранилась! И сам Мизере вошел в комнату, где я ее ждала, - вот это мужчина! Как он сохранился! И парик его сохранился, а он его носит вот уже десять лет... И начал он рассыпаться передо мной в комплиментах, так что я уже подумала, не придется ли мне звонить в колокольчик. Ха-ха-ха! Он милый шалопай, но ему не хватает моральных принципов.

- Какие услуги вы оказываете леди Мизере? - осведомился Стирфорт.

- Это уже будут сплетни, дитя мое! - ответила она, снова прижав палец к носу, скорчила гримасу и подмигнула с видом на редкость смышленого чертенка. - Тебе-то какое дело? Тебе, конечно, не терпится узнать, пекусь ли я о том, чтобы у нее волосы не падали, или крашу их, или забочусь о цвете ее лица и ухаживаю за ее бровями. Не правда ли? Погоди, мой миленький, может, я тебе и расскажу! Знаешь ли ты - как звали моего прадеда?

- Нет, - сказал Стирфорт.

- Фамилия его была Уокер*, дитя мое, - объявила мисс Моучер, - и происходил он из рода Уокеров, и от них я унаследовала все свои уловки и проказы.

Никогда я не видывал, чтобы кто-нибудь так подмигивал, как мисс Моучер, и так владел собой, как мисс Моучер. Была у нее еще одна примечательная черта: слушая чужие речи или ожидая ответа на свои собственные слова, она, как сорока, лукаво склоняла голову набок и закатывала один глаз. В глубочайшем изумлении я сидел, уставившись на нее, и, боюсь, совсем забыл о правилах приличия.

Тем временем она придвинула к себе стул и энергически занялась тем, что извлекла из сумки (причем каждый раз запускала туда свою коротенькую ручку до самого плеча) флакончики, губки, гребешки, щеточки, лоскутки фланели, маленькие щипцы для завивки волос и разные другие инструменты; все это она нагромождала на стуле. Вдруг она оторвалась от этого занятия и, к великому моему смущению, спросила Стирфорта:

- Как зовут твоего друга?

- Мистер Копперфилд, - ответил Стирфорт. - Он хочет познакомиться с вами.

- Ну, что ж, он познакомится! Мне самой показалось, что он этого хочет, - сказала мисс Моучер и, смеясь, направилась ко мне вперевалку, держа в руке сумку. - Лицо как персик! - воскликнула она, привстав на цыпочки перед моим стулом, чтобы ущипнуть меня за щеку. - Соблазнительно! Очень люблю персики. Рада познакомиться с вами, мистер Копперфилд.

Я отвечал, что осчастливлен такою честью и разделяю ее радость.

- Ах, бог мой, как мы вежливы! - воскликнула мисс Моучер, делая нелепую попытку прикрыть свое широкое лицо крохотной ручонкой. - Сколько в этом мире всякой чепухи и плутней!

Эти слова были обращены доверительно к нам обоим, а крошечная ручонка сползла с лица и снова погрузилась по самое плечо в сумку.

- Что вы хотите этим сказать, мисс Моучер? - осведомился Стирфорт.

- Ха-ха-ха! Славно мы валяем дурака, не правда ли, малыш? - отозвалась крохотная женщина, роясь в сумке, и, склонив голову набок, закатила один глаз. - Смотри-ка! - Она достала что-то из сумки. - Это обрезки ногтей русского князя. "Князь Алфавит шиворот-навыворот", вот как я его называю, потому что в его фамилии все буквы перемешаны как попало.

- Русский князь - один из ваших клиентов? - спросил Стирфорт.

- Допустим, что так, мой миленький, - отвечала мисс Моучер. - Я привожу в порядок его ногти. Два раза в неделю! На руках и на ногах.

- Надеюсь, он хорошо платит, - сказал Стирфорт.

- Платит, как словами сыплет, - не считая, - заявила мисс Моучер. - Он не скряжничает, как какие-нибудь молокососы. Да, уж кто-кто, а он не молокосос - поглядели бы на его усы! От природы они рыжие, а благодаря искусству - черные.

- Разумеется, благодаря вашему искусству, - сказал Стирфорт.

Мисс Моучер подмигнула в подтверждение этих слов.

- Ему пришлось послать за мной. Ничего не мог поделать. На его старою краску повлиял климат - она хорошо держалась в России, а здесь оказалась никуда не годной. Ну, князь и заржавел! Вы такого отроду не видывали. Точь-в-точь старое железо!

- Потому вы и назвали его дураком? - спросил Стирфорт.

- Ну, и тупица же ты! - воскликнула мисс Моучер, энергически мотая головой. - Я говорила о том, что все мы вообще валяем дурака, а в доказательство предъявила тебе обрезки княжеских ногтей. Княжеские ногти упрочили мое положение в благородных семействах более, чем все мои таланты вместе взятые. Я всегда ношу их с собой. Это лучшая рекомендация. Мисс Моучер стрижет ногти князю - этим все сказано! Я их раздаю молодым леди, а те, кажется, хранят их в своих альбомах. Ха-ха-ха! Честное слово, "вся социальная система" (как выражаются в своих речах джентльмены в парламенте) - это система княжеских ногтей! - заключила эта самая миниатюрная из женщин, пытаясь скрестить ручонки и кивая своей огромной головой.

Стирфорт от души расхохотался, расхохотался и я. А мисс Моучер продолжала мотать головой, сильно кренившейся набок, закатывать один глаз и подмигивать другим.

- Ну-ну, все это пустяки! - сказала она, хлопнув себя по коленкам и вставая. - Милости прошу сюда, Стирфорт, исследуем твой полюс и покончим с этим делом.

Затем она выбрала флакончик, две-три маленьких щеточки и, к удивлению моему, осведомилась, выдержит ли стол. Услышав утвердительный ответ Стирфорта, она придвинула стул и, попросив разрешения опереться на мою руку, проворно взобралась на стол, словно на подмостки.

- Если кто-нибудь из вас видел мои лодыжки, - начала она, благополучно утвердившись на возвышении, - вы мне так и скажите, а я пойду домой и покончу с собой.

- Я не видел, - сказал Стирфорт.

- И я не видел, - заявил я.

- Ну, в таком случае я согласна еще пожить! - воскликнула мисс Моучер. - Пожалуй-ка, деточка моя, сюда, к миссис Бонд, она тебя прикончит.

Такими словами она приглашала Стирфорта отдать себя в ее руки. Тот послушно уселся спиной к столу, повернул ко мне смеющееся лицо и подставил свою голову для ее ободрения, явно преследуя одну лишь цель - самому позабавиться и меня позабавить. Изумительное зрелище представляла собой мисс Моучер, когда стояла над ним и рассматривала его прекрасные, густые каштановые волосы в большую круглую лупу, которую извлекла из кармана.

- Да ты - красавчик! - сказала мисс Моучер после краткого осмотра. - Но не будь меня, у тебя через год образовалась бы на макушке плешь, как у монаха. Одну минутку, мой юный друг, сейчас мы тебя отполируем так, что твои кудри продержатся еще десять лет!

С этими словами она смочила жидкостью из флакона кусочек фланели, проделала то же самое с маленькой щеточкой и принялась натирать ими макушку Стирфорта с невиданною мной доселе энергией; при этом она болтала без умолку.

- Есть такой Чарли Пайгрев, сын герцога, - сказала она. - Ты знаешь Чарли?

И она заглянула в лицо Стирфорту.

- Немного знаю, - сказал Стирфорт.

- Вот это человек! Вот это усы! А что касается до ног Чарли, то если бы только они были одна другой под стать, - а это не так! - равных им не найти. Но хотите - верьте, хотите - не верьте, а он попробовал обойтись без меня - хоть служит в лейб-гвардии!

- Да он сумасшедший! - сказал Стирфорт.

- Похоже на то. Но сумасшедший он или нет, такую попытку он сделал, - заявила мисс Моучер. - Вы только подумайте: он отправляется в парфюмерный магазин и требует флакон Мадагаскарской жидкости.

- Чарли? - спросил Стирфорт.

- Да, Чарли. Но у них нет никакой Мадагаскарской жидкости.

- А зачем она? Ее пьют? - осведомился Стирфорт.

- Пьют! - повторила мисс Моучер и прервала свою работу, чтобы хлопнуть его по щеке. - Для ухода за усами, и ты это знаешь! Там, в лавке, была женщина, пожилая особа, ну, прямо настоящая мегера, которая даже названья этого снадобья не знала. "Прошу прощеньз, сэр, - говорит Чарли эта мегера, - уж не... не румяна ли это?" - "Румяна! - говорит Чарли. - А как вы думаете - такая и сякая и всякие неподобающие слова, - зачем мне нужны румяна?" - "Прошу прощенья, не обижайтесь, сэр, - говорит мегера, - это снадобье у нас часто требуют и называют то так, то этак. Вот я и думала, что, может, и вы его спрашиваете". - Не переставая усердно заниматься шевелюрой Стирфорта, мисс Моучер продолжала: - Вот тебе, дитя мое, еще один пример, как можно валять дурака. Я и сама в этом замешана, мой мальчик. Много ли, мало ли - неважно. Молчок!

- В чем вы замешаны? Торгуете румянами? - спросил Стирфорт.

- А ты прикинь то да се, мой миленький ученичок, помножь на секреты торговли, и произведение даст тебе нужный итог! - ответила мисс Моучер, трогая себя за нос. - Ну, что ж, я тоже стараюсь как могу. Есть, скажем, одна вдовствующая особа. Она называет румяна - бальзам для губ! Другая - перчатками, та - блузкой, Эта - веером. А я называю как им будет угодно. Ну вот, я и достаю то, что им требуется! Но друг перед другом мы храним это в такой тайне, что они скорей будут румяниться в присутствии своих гостей, чем у меня на глазах. Скажем, я к ним прихожу, слой румян у них на лице толщиной в палец, а они меня спрашивают: "Как я выгляжу, Моучер? Не очень ли я бледна?" Ха-ха-ха! Разве это не значит потешаться и валять дурака, мой юный друг?

Никогда в своей жизни я не видел ничего похожего на мисс Моучер, которая от всей души потешалась, стоя на обеденном столе, и усердно натирала темя Стирфорта, подмигивая при этом мне поверх его головы.

- Ах! Этаких вещей в здешних краях не требуется. Ну вот я и опять разболталась. Я не видела ни одной хорошенькой женщины, Джемми, с тех пор как приехала сюда.

- В самом деле? - осведомился Стирфорт.

- Даже призрака ее не видела, - подтвердила мисс Моучер.

- А мы могли бы ей показать не призрак, а женщину во плоти, не так ли, Маргаритка? - сказал Стирфорт, подмигивая мне.

- Несомненно, - сказал я.

- Да ну? - воскликнула коротышка, зорко взглянув на меня и затем на Стирфорта. - Вот как?

Первое восклицание звучало как вопрос, адресованный нам обоим, а второе, как вопрос, обращенный только к Стирфорту. Не получив ответа ни на первый вопрос, ни на второй, она продолжала возиться с его прической, склонив голову набок и возведя один глаз к потолку, словно ожидая, что найдет ответ там, да к тому же незамедлительно.

- Ваша сестра, мистер Копперфилд? - воскликнула она после паузы, все еще глядя на потолок. - А?

- Нет! - сказал Стирфорт, прежде чем я успел ответить. - Ничуть не бывало. Напротив, мистер Копперфилд, если я не ошибаюсь, был сам к ней весьма неравнодушен.

- А теперь-то как? - спросила мисс Моучер. - Он что, ветреник? Какой срам! Пил нектар с каждого цветка и менялся каждый час, пока Полли его страсть не утолила? Ее зовут Полли?

Этот вопрос она задала так стремительно и так буравила меня взглядом, что на миг мне стало не по себе.

- Нет, мисс Моучер, ее зовут Эмли.

- О! - воскликнула она тем же тоном. - Вот оно как! Ну что я за трещотка! Правда, я болтушка, мистер Копперфилд?

Тон ее и взгляд не понравились мне, показавшись не соответствующими предмету разговора. И я сказал более сухо, чем кто-либо из нас троих говорил до сих пор:

- Она так же достойна уважения, как и красива. И она помолвлена с прекрасным человеком из ее же круга. Я восхищаюсь ее красотой, но не меньше почитаю се за скромность.

- Хорошо сказано! - воскликнул Стирфорт. - Слушайте, слушайте! А теперь, Маргаритка, я удовлетворю любопытство этой крохотной Фатимы*, чтобы она не строила никаких догадок. Мисс Моучер, эта особа не то состоит в ученицах, не то служит в портняжной мастерской и галантерейной лавке "Омер и Джорем", здесь, в городе. Запомнили? Омер и Джорем. Она дала обещание своему кузену выйти за него замуж, об этом обещании упомянул мой друг... Имя кузена - Хэм, фамилия - Пегготи, работает на судостроительной верфи здесь же, в этом городе. Живет она у своего родственника. Имя неизвестно, фамилия - Пегготи, занятие - морской промысел, также в этом городе. Она самая очаровательная маленькая фея во всем мире. Я восхищаюсь ею, как восхищается и мой друг. Если бы меня не заподозрили в том, что я хочу умалить достоинства ее суженого, - а это не понравилось бы моему другу, - я мог бы добавить, что, по моему мнению, она себя губит и должна искать кого-нибудь получше, так как, честное слово, рождена быть леди!

Эти слова, сказанные медленно и раздельно, мисс Моучер слушала, склонив голову набок и возведя глаз к потолку, словно она все еще ждала, что оттуда последует ответ. Когда Стирфорт замолк, она моментально оживилась и затрещала опять.

- О! Так вот в чем дело! - воскликнула она, подстригая бачки Стирфорта ножницами, которые без устали порхали вокруг его головы. - Прекрасно! Очень хорошо! Прямо роман! И он должен кончиться гак: "И тут они зажили счастливо". Не правда ли? Решительно как в игре в фанты! Я люблю мою милочку на букву "Э" потому что она подобна Эльфу. Я ненавижу себя на букву "Э" потому что я эгоист и хочу ее похитить. Я надеюсь покорить ее своей элегантностью и напоить любовным эликсиром! Разгадка: ее зовут Эмли! Ха-ха-ха! Правда, я болтушка, мистер Копперфилд? Тут она хитро поглядела на меня, но, не дожидаясь ответа, перевела дыхание и продолжала:

- Ну, вот! Если какой-нибудь повеса был когда-нибудь безупречно подстрижен и причесан, то это ты, Стирфорт! Я знаю твою голову, как свою собственную. Ты слышишь меня, дорогой мой? Я твою голову знаю! - Тут она заглянула ему в лицо. - А теперь ты свободен, Джемми, как говорят в суде. Если мистер Копперфилд сядет на этот стул, я займись им.

- Что вы на это скажете, Маргаритка? - засмеялся Стирфорт, вставая со стула. - Хотите привести себя в порядок?

- Благодарю вас, мисс Моучер, не сегодня.

- Не говорите так решительно, - сказала мисс Моучер, окидывая меня взглядом мастера своего дела. - Не подправить ли брови?

- Благодарю, в другой раз.

- Их надо вытянуть на четверть дюйма к вискам. Не пройдет и двух недель, как мы этого добьемся, - сказала мисс Моучер.

- Нет, благодарю вас. Не сейчас.

- А как насчет хохолка? Нет? Тогда давайте попробуем сделать вам бачки. Садитесь!

Снова я отказался, но покраснел, ибо она коснулась слабого моего места. Тут мисс Моучер пришла к заключению, что в настоящее время я действительно не расположен приукрасить себя с помощью ее искусства и сегодня воспротивлюсь соблазнам флакона, которым она потрясала для вящей убедительности; заявив, что можно отложить это дело на несколько дней, она попросила меня дать ей руку, дабы она могла спуститься со своего возвышения. Благодаря моей помощи она легко соскочила со стола и начала подвязывать ленты своей шляпки под двойным подбородком.

- Сколько прикажете? - спросил Стирфорт.

- Пять шиллингов, мой мальчик. Это даром! Правда, я легкомысленна, мистер Копперфилд? Я вежливо ответил:

- Что вы! Что вы!

Но про себя я согласился с этим, когда она, как мальчишка-пирожник, подбросила полученные две полукроны, поймала их, опустила в карман и звучно хлопнула по карману ладонью.

- Это моя касса, - промолвила мисс Моучер и, подойдя снова к стулу, уложила в сумку предметы, ранее оттуда извлеченные. - Ну что же, все ли я уложила? Кажется, все. Не очень приятно очутиться в положении верзилы Нэда Бидвуда, когда его потащили в церковь, чтобы, по его словам, "женить на ком-то", а невесту позабыли привести. Ха-ха-ха! Повеса этот Нэд, но такой забавник. А теперь я знаю, что разобью ваши сердца, и тем не менее должна вас покинуть. Соберите вдвоем все свое мужество и выдержите этот удар. До свиданья, мистер Копперфилд! А ты, норфолкский плутишка, береги себя. Ох, как я разболталась! Это ваша вина, негодники. Прощаю вам. "Боб сойр!" *, как сказал вместо "добрый вечер!" англичанин, которого начали обучать французскому. Да еще удивлялся, что это звучит совсем как по-английски. Боб сойр, мои пташки!

Все еще болтая, она пошла вразвалку к двери, а мешок висел у нее на руке. Вдруг она остановилась и спросила, хотим ли мы, чтобы она оставила нам прядь своих волос.

- Правда, я болтушка? - добавила она, как бы поясняя свое предложение, и, приложив палец к носу, исчезла.

Стирфорт хохотал так, что и я не удержался; если бы не его хохот, вряд ли я стал бы смеяться. Когда мы вдоволь нахохотались, - а это заняло немало времени, - он сказал мне, что у мисс Моучер обширное знакомство и она оказывает весьма многим самые разнообразные услуги. Кое-кто видит в ней только диковинку, но она чрезвычайно умна и наблюдательна, и хотя ручки у нее короткие, зато нос длинный. Упоминание ее о том, что она бывает то там, то сям, истинная правда, ибо время от времени она совершает поездки по провинции, повсюду подцепляет клиентов и знает всех и каждого. Я спросил Стирфорта, злокозненный ли у нее характер, или она женщина доброжелательная. Но, несмотря на то, что я несколько раз повторил этот вопрос, он уклонился от ответа, и я больше об этом не спрашивал. Он же с большою поспешностью стал рассказывать мне о ее мастерстве и доходах и добавил, что, ежели мне пропишут когда-нибудь банки, она сможет их поставить по всем правилам науки.

Она была главной темой нашей беседы в течение всего вечера, а когда мы простились перед сном и я спускался вниз, Стирфорт перегнулся через перила лестницы и крикнул мне вслед: "Боб сойр!"

Я был очень удивлен, когда, подходя к дому мистера Баркиса, увидел Хэма, который ходил перед домом взад и вперед, но еще больше удивился я, узнав от него, что малютка Эмли находится здесь, в доме. Разумеется, я спросил его, почему он не с ней, а бродит по улицам один.

- Видите ли, мистер Дэви, Эмли... она с кем-то там разговаривает, - сказал он, запинаясь.

- Мне кажется, Хэм, именно поэтому и вы должны быть там, - улыбнулся я.

- Оно, конечно, мистер Дэви, так оно полагается, но... знаете ли, - тут он понизил голос и заговорил очень серьезно, - это молодая женщина, сэр... эту молодую женщину... Эмли ее знала когда-то, но теперь ей не следовало бы ее знать.

При этих словах в моей памяти встала фигура женщины, шедшей за ними несколько часов назад.

- Эта несчастная, пропащая женщина, мистер Дэви, в городе ее все презирают. От выходца из могилы так не шарахались бы, как шарахаются от нее, - проговорил Хэм.

- Не ее ли я видел на берегу после встречи с вами?

- Она шла за нами? - спросил Хэм. - Может, и так, мистер Дэви. Точно не могу сказать, но вскорости после того она подкралась к окошку Эмли, - пришла на огонек, - и прошептала: "Эмли! Ради Христа, пожалей меня, Эмли! Ведь ты женщина, и у тебя есть сердце. Когда-то и я была такая, как ты!" Ну, как было не выслушать ее после таких слов?

- Правильно, Хэм. А что сделала Эмли?

- Эмли ответила: "Неужели это ты, Марта? Не может быть!" Видите ли, они долгое время работали вместе у мистера Омера.

- Теперь я вспомнил! - воскликнул я, припомнив двух девушек, которых видел, когда впервые попал к мистеру Омеру. - Я ее хорошо помню.

- Марта Энделл. На два-три года старше Эмли, но в школе они учились вместе.

- Я никогда не слышал ее имени, - сказал я. - Но продолжайте, не хочу вас перебивать.

- Да что еще говорить!.. Все сказано в этих словах: "Эмли! Ради Христа, пожалей меня. Ведь ты женщина, и у тебя есть сердце. Когда-то и я была такая, как ты!" Она хотела поговорить с Эмли. А Эмли не могла с ней там говорить, потому что ее дядя только что пришел, а он... да, мистер Дэви, он добрый, сердце у него мягкое, но он... - тут Хэм закончил с величайшей убежденностью: - он не допустил бы, чтобы они сидели рядом, не допустил бы ни за какие сокровища, лежащие на дне морском!

Я знал, что это так. Я понял это мгновенно, так же хорошо, как и Хэм.

- И вот Эмли написала карандашом на клочке бумаги, - продолжал Хэм, - и просунула в окно записку, чтобы та отнесла ее сюда. "Передай эту записку моей тете, миссис Баркис, - прошептала она, - и из любви ко мне она пустит тебя к себе, а там дядя уйдет, и я смогу прийти". Потом она мне рассказала то, что я вам сказал, мистер Дэви, и просила меня проводить ее сюда. Что мне было делать? Конечно, ей не след знаться с такой женщиной, но я не могу ей отказать, когда... она начинает плакать.

Он засунул руку в нагрудный карман своей грубошерстной куртки и бережно вытащил оттуда хорошенький кошелечек.

- Если даже я мог бы в чем-нибудь ей отказать, когда она начинает... плакать, мистер Дэви, разве возможно было ей отказать, когда она попросила меня спрятать вот это, - Хэм нежно встряхнул кошелек, лежавший на шершавой ладони, - хоть я и знал, для чего он ей нужен! Прямо игрушечка! - продолжал Хэм, задумчиво глядя на кошелек. - А денег-то в нем, ох, маловато, Эмли, любовь моя!

Когда он снова спрятал кошелек, я горячо пожал ему руку, - это мне было проще, нежели говорить что-нибудь, - и мы ходили вместе минуты две в полном молчании. Вдруг открылась дверь, и Пегготи сделала Хэму знак войти. Я было хотел удалиться, но она кинулась за мной и попросила меня также войти в дом. Я предпочел бы миновать комнату, где они все находились, но они собрались в чистенькой кухоньке с кафельным полом, о которой я уже упоминал. Дверь с улицы вела прямо в нее, и я очутился среди них, прежде чем сообразил, куда я попал.

Девушка, которую я видел на берегу, находилась у очага. Она сидела на полу, положив голову на руку, которой оперлась о стул. Ее поза наводила на мысль, что голова этого погибшего создания покоилась на коленях у Эмли, а та только что встала со стула. Лица ее почти не было видно, волосы рассыпались в беспорядке, словно она сама их растрепала, но все же я разглядел, что она совсем молода и хороша собой. Пегготи плакала. Плакала и малютка Эмли - когда мы вошли, все молчали, и оттого-то голландские часы, висевшие у шкафа с посудой, тикали, казалось, вдвое громче, чем обычно.

Эмли нарушила молчание.

- Марта хочет ехать в Лондон, - сказала она Хэму.

- Почему в Лондон? - спросил Хэм.

Он стоял между ними и смотрел на девушку; смотрел он на нее с состраданием, но было в его взгляде и недоверие, вызванное нежеланием видеть в ее обществе ту, кого он любит так горячо, - этот взгляд я хорошо запомнил. Они говорили так, будто она была больна, - тихим, приглушенным голосом, который тем не менее слышался отчетливо, хотя был едва громче шепота.

- Там будет лучше, чем здесь, - послышался третий голос, голос Марты (она оставалась неподвижной). - Там меня никто не знает. Здесь меня знают все.

- Что она там станет делать? - спросил Хэм.

Марта подняла голову, сумрачно посмотрела на него, и снова голова ее поникла, а правой рукой она обхватила шею и вдруг скорчилась, словно ее забила лихорадка или пронзила невыносимая боль.

- Она постарается вести себя хорошо, - сказала малютка Эмли. - Ты не знаешь, что она говорила нам... Правда, тетя, он... они... не знают?

Пегготи сочувственно кивнула головой.

- Я буду стараться, если вы мне поможете уехать, - сказала Марта. - Хуже, чем здесь, я не могу... себя вести. Я стану лучше. Ох! - Она вся задрожала. - Дайте мне уехать из этого города, где все меня знают с детства!

Эмли протянула руку к Хэму, и я видел, что он вложил в нее полотняный мешочек. Приняв это за свой кошелек, она шагнула раз или два, но вдруг опомнилась и, подойдя к нему, - он стоял рядом со мной, - показала мешочек.

- Это все твое, Эмли, - услышал я. - Все, что у меня на свете есть, все - твое, любовь моя. Одна только радость для меня - это ты!

На глазах ее снова показались слезы, но она повернулась и направилась к Марте. Я не знаю, сколько она ей дала. Я видел только, что она наклонилась над ней и засунула ей деньги за корсаж. Затем что-то шепнула и спросила, хватит ли этого.

- Больше чем нужно, - пролепетала Марта и поцеловала ей руку.

Потом она встала, натянула на плечи шаль, прикрыла ею лицо и, плача в голос, направилась медленно к двери, На мгновение она остановилась, словно хотела что-то сказать или вернуться назад. Но ни одно слово не сорвалось с ее уст. Заглушая шалью тихие, жалобные стоны, она переступила порог.

Дверь за ней захлопнулась, малютка Эмли бросила на нас троих быстрый взгляд, закрыла лицо руками и зарыдала.

- Не надо, Эмли! - сказал Хэм, ласково похлопывая ее по плечу. - Не надо, дорогая моя! Нечего тебе плакать, хорошая моя...

- О Хэм! - воскликнула она, продолжая горько рыдать. - Я совсем не такая хорошая, какой должна быть! Я знаю, иногда я неблагодарная, не такая, как надо...

- Что ты! Это неправда, - успокаивал ее Хэм.

- Это правда! - воскликнула малютка Эмли, рыдая и встряхивая головкой. - Я совсем не такая хорошая, какой должна быть. Совсем не такая! - И она плакала так, словно сердце у нее разрывалось. - Ты меня так любишь, а я часто бываю сердитой и мучаю тебя! - рыдала она. - Я такая капризная с тобой, а должна держать себя совсем по-другому! Ты так хорошо ко мне относишься, а я такая дурная! Ведь мне бы и думать-то ни о чем другом не следовало, кроме как о том, чтобы тебя отблагодарить и чтобы ты был счастлив!

- Я и так счастлив благодаря тебе, дорогая моя! Я счастлив, когда вижу тебя. Я счастлив, думая о тебе целый день! - сказал Хэм.

- Ах! Этого недостаточно! Ты говоришь так потому, что не я хорошая, а ты сам хороший! О мой дорогой, было бы гораздо лучше, если бы ты полюбил другую девушку, не такую ветреную, как я, более достойную тебя! Она была бы целиком тебе предана, не такая, как я, переменчивая и своенравная!

- Бедняжка, какое у нее нежное сердце! - тихо сказал Хэм. - Из-за Марты она так разволновалась...

- Тетя, подойди ко мне, прошу тебя! - рыдала Эмли. - Дай я прижмусь к тебе... Ох, как я несчастна сегодня, тетя! Я совсем не такая хорошая, какой должна быть. Нет, нет, не такая!

Пегготи поспешила к стулу, стоявшему у очага. Обхватив ее шею руками, Эмли опустилась около нее на колени и пристально всматривалась в ее лицо.

- Ох, тетя, помоги мне! Хэм, дорогой, помоги! Мистер Дэвид, во имя прошлого, прошу вас, помогите! Я хочу быть лучше! Я хочу быть в тысячу раз более благодарной. Я хочу всегда помнить о том, какое счастье стать женой хорошего человека и жить спокойно. Ох, боже мой! Как болит сердце!

Она спрятала лицо на груди моей старой няни, мольбы ее оборвались; в скорби ее и боли было много детского и в то же время женского, как и во всем ее поведении (оно было так непосредственно, так удивительно подходило к ее красоте). Теперь она плакала молча, а моя старая няня успокаивала ее, как ребенка.

Постепенно рыдания стали утихать, а тогда и мы с ней заговорили - участливо ободряли ее, даже немного шутили, покуда она не подняла головы и не начала нам отвечать. Скоро она улыбнулась, потом даже засмеялась н, смещенная, уселась на стул. Пегготи привела в порядок ее распустившиеся локоны, вытерла ей глаза и оправила на ней платье, чтобы по возвращении ее домой дядя не спросил, почему плакала его любимица.

В этот вечер она была такой, какой никогда раньше я ее не видел: она запечатлела на щеке своего нареченного невинный поцелуй и прижалась к его могучему плечу, словно это была самая надежная ее опора. А когда при свете ущербной луны они удалялись вместе и я смотрел им вслед, сравнивая их уход с уходом Марты, я видел, что она держится за его руку обеими руками и все еще прижимается к нему.