< Назад  |  Дальше >
Шрифт: 

В Ярмут я приехал вечером и пошел в гостиницу. Я знал, что комната для гостей в доме Пегготи - моя комната - будет в ближайшее время занята, а быть может, великий Гость, которому все живое должно уступать место, уже перешагнул порог. Вот почему я отправился в гостиницу, пообедал там и договорился о ночлеге.

Было часов десять, когда я вышел на улицу. Почти все лавки были закрыты, и городок притих. Подойдя к "Омеру и Джорему", я увидел, что ставни затворены, но дверь в лавку еще распахнута настежь. Издали я мог разглядеть мистера Омера, курившего трубку в дверях гостиной, а потому вошел и осведомился, как он поживает.

- Господи помилуй, кого я вижу! - воскликнул мистер Омер. - А вы-то сами как поживаете? Присаживайтесь... Надеюсь, вам не мешает дым?

- Нисколько, - ответил я. - Мне он нравится, если трубку курю не я, а кто-нибудь другой.

- Если курит кто другой, вот как? - со смехом подхватил мистер Омер. - Тем лучше, сэр. Дурная привычка для молодого человека. Присаживайтесь. Я курю из-за астмы.

Мистер Омер посторонился, чтобы пропустить меня, и придвинул мне стул. Запыхавшись, он снова уселся и затянулся трубкой, словно в ней-то и заключался необходимый ему воздух.

- Я очень опечален плохими известиями о мистере Баркисе, - сказал я.

Мистер Омер с серьезным видом посмотрел на меня и покачал головой.

- Вы не знаете, как он себя чувствует сегодня? - спросил я.

- Этот самый вопрос я задал бы вам, сэр, если бы не моя деликатность, - отвечал мистер Омер. - Это одна из неприятных сторон нашего дела. Если кто-нибудь заболевает, мы не можем справляться о его здоровье.

Мысль о таком затруднении мне не приходила в голову, хотя, входя в лавку, я и опасался, что услышу знакомый стук. Теперь, когда мистер Омер коснулся этой темы, я признал справедливость его слов, о чем и сказал ему.

- Да, да, вы сами понимаете, - кивая головой, подтвердил мистер Омер. - Мы не решаемся спрашивать. Ах, боже мой, да многие так и не оправились бы от потрясения, если бы им сказали: "Омер и Джорем шлют свой привет и желали бы знать, как вы себя чувствуете сегодня утром?" Или сегодня вечером, смотря по обстоятельствам.

Мы с мистером Омером кивнули друг другу, и мистер Омер зарядился воздухом при помощи своей трубки.

- Вот одна из причин, почему наше ремесло не позволяет оказывать внимание, которое часто хотелось бы оказать, - сказал мистер Омер. - Возьмем, к примеру, меня. Не один год, а сорок лет я знал Баркиса, видел, как он проезжал мимо моей лавки. Но я не могу пойти и спросить, как его здоровье.

Я понимал, что это не на шутку огорчает мистера Омера, и поделился с ним своими соображениями на этот счет.

- Надеюсь, корыстен я не больше, чем всякий другой, - продолжал мистер Омер. - Посмотрите на меня! В любую минуту я могу задохнуться, а при таких обстоятельствах мне, на мой взгляд, уже не до корысти. Не до того, знаете ли, человеку, который чувствует, что ему вот-вот не хватит воздуха, да что там - уже не хватает, словно дырявым кузнечным мехам. А вдобавок этот человек - дедушка, - присовокупил мистер Омер. Я отвечал:

- Конечно.

- Не то чтобы я жаловался на свое ремесло, - продолжал мистер Омер. - Нет, я не жалуюсь. Разумеется, в каждом деле есть свои хорошие и дурные стороны. Хотел бы я только, чтобы у людей было больше силы духа.

С самым благодушным и приветливым видом мистер Омер несколько раз молча затянулся трубкой, а затем сказал, возвращаясь к началу разговора:

- Ну, так вот, справляться о том, как поживает Баркис, мы можем только у Эмли - она знает наши истинные чувства и опасается нас не больше, чем ягнят. Минни и Джорем как раз отправились туда расспросить ее, как он себя чувствует сегодня вечером (она сейчас у тетки, помогает ей после работы). И если вы соблаговолите подождать их возвращения, они вам все расскажут. Не выпьете ли чего-нибудь? Рюмку грога? Я сам пью грог, когда курю, - продолжал мистер Омер, взяв свою рюмку. - Говорят, он смягчает пути, по которым доходит до меня этот несчастный воздух. Но, господи помилуй, тут дело не в том, что пути не в порядке! - прохрипел мистер Омер. - "Дай мне вдоволь воздуху, - говорю я моей дочери Минни, - а уж пути-то я, дорогая моя, сам найду".

Ему и в самом деле не хватало воздуха, и страшно было смотреть, как он смеется. Когда же он отдышался и снова мог вести беседу, я поблагодарил его за предложенное угощение, от которого отказался, ибо только что пообедал, и сказал, что, раз он так любезно меня приглашает, я готов подождать, пока вернутся его дочь и зять. Потом я осведомился, как поживает малютка Эмли.

- Скажу вам откровенно, сэр, - ответил мистер Омер, вынимая изо рта трубку, чтобы потереть себе подбородок. - я буду рад, когда справят свадьбу.

- Но почему же? - спросил я.

- Видите ли, сейчас она какая-то беспокойная, - сказал мистер Омер. - Я вовсе не спорю, что она не такая хорошенькая, как раньше, нет! Она еще похорошела - уверяю вас, похорошела! И не говорю, что она стала хуже работать, нет, она работает по-прежнему. Она и прежде стоила шестерых работниц и теперь стоит. Но ей недостает, как бы это сказать... пылу. Вы меня поймете, если я выражусь так, - сказал мистер Омер, снова потерев подбородок и затянувшись трубкой: - "А ну, налегай, сильней налегай, дружней налегай, ребята!" Вот чего, на мой взгляд, недостает мисс Эмли.

Физиономия и тон мистера Омера были столь выразительны, что я мог не кривя душой кивнуть ему, давая понять, что разгадал смысл его слов. Казалось, он остался доволен моей сообразительностью и продолжал:

- И вот, по-моему, все это главным образом из-за того, что она какая-то беспокойная. Я частенько говорил об этом после работы и с дядей ее и с ее женихом, и я объясняю все дело тем, что она какая-то беспокойная. Всегда нужно помнить, - продолжал мистер Омер, тихо покачивая головой, - что у Эмли на редкость любящее сердечко. Есть такая пословица: "Из свиного уха не сшить шелкового кошелька". Так ли это - не знаю. Пожалуй, и можно, если взяться за дело с молодых лет. Вот, к примеру, тот старый баркас, сэр! Ведь она превратила его в домашний очаг, с которым не сравнится и дворец из мрамора!

- В этом я не сомневаюсь! - подтвердил я.

- Право же, стоит посмотреть, как эта хорошенькая девчурка ластится к своему дяде, - заметил мистер Омер. - С каждым днем она все больше и больше льнет к нему. А коли так, то, сами понимаете, в ней происходит борьба. Зачем же тянуть дольше, чем нужно?

Я внимательно слушал доброго старика и от всей души соглашался с ним.

- Потому-то я и заговорил с ними об этом, - спокойно и добродушно продолжал мистер Омер. - Вот что я им сказал: "Не думайте, что Эмли прикована к этому месту, пока не кончится срок обучения. Назначьте срок сами. Работа ее принесла нам больше, чем мы ожидали, да и обучение шло быстрее. Омер и Джорем не посмотрят на то, что срок еще не истек, и она будет свободна, когда вы того пожелаете. Если потом она захочет договориться с нами и что-нибудь делать для нас на дому - ну что ж, очень хорошо! А не захочет - тоже хорошо. Мы, во всяком случае, убытков не несем". Потому что, знаете ли, - заключил мистер Омер, притронувшись ко мне своей трубкой, - вряд ли станет человек, которому воздуху не хватает и который вдобавок еще и дедушка, - вряд ли станет он притеснять такой цветочек с голубыми глазками, как она!

- Конечно, не станет, - сказал я.

- То-то и есть! Правильно! - подтвердил мистер Омер. - Так вот, сэр, ее двоюродный брат... вам известно, что она выходит замуж за своего двоюродного брата?

- О да! Я его хорошо знаю, - ответил я.

- Само собой разумеется, - сказал мистер Омер. - Так вот, сэр, ее двоюродный брат - он, оказывается, на хорошем месте и зарабатывает неплохо - очень благодарил меня (и вообще, должен сказать, держит он себя так, что я о нем наилучшего мнения), а потом пошел и снял такой уютный домик, какой мы с вами только можем пожелать. Домик этот уже обмеблирован сверху донизу, чистенький и аккуратный, как кукольная гостиная. И если бы болезнь бедняги Баркиса не приняла дурного оборота, были бы они, верно, теперь мужем и женой. Но вот приходится откладывать.

- А как Эмли, мистер Омер? - осведомился я. - Все такая же, как вы говорили, беспокойная?

- Ну, знаете ли, ничего другого ожидать нельзя, - отвечал он, снова потирая свой двойной подбородок. - Ей предстоит перемена, разлука, и все это для нее, если можно так выразиться, уже не за горами, а в то же время как будто и за горами. Смерть Баркиса вызвала бы отсрочку, но небольшую, а вот болезнь его может затянуться. Как вы сами понимаете, положение неопределенное.

- Понимаю, - сказал я.

- И вот Эмли все еще немножко грустит и немножко волнуется; сказать правду, пожалуй, даже больше, чем раньше, - продолжал мистер Омер. - С каждым днем она как будто все крепче и крепче привязывается к своему дяде, да и с нами не хочется ей расставаться. Стоит мне сказать ей ласковое слово, а у нее уж и слезы на глазах... А если бы вы видели, как она возится с дочуркой моей Минни, вы бы этого никогда не забыли! Боже мой, как она любит этого ребенка! - задумчиво проговорил мистер Омер.

Пользуясь благоприятным случаем, я решил спросить мистера Омера, прежде чем наша беседа будет прервана возвращением его дочери и зятя, знает ли он что-нибудь о Марте.

- Эх, ничего хорошего! - отвечал он, с глубоким огорчением покачивая головой. - Грустная это история, сэр, с какого боку к ней ни подойти. Я никогда не думал, что у этой девушки дурные задатки. Я бы не стал упоминать об этом при моей дочке Минни, - она, знаете ли, тотчас начала бы мне перечить, - но я никогда этого не думал. Да и никто из нас не думал.

Заслышав шаги своей дочери раньше, чем услышал их я, мистер Омер прикоснулся ко мне трубкой и в виде предостережения зажмурил один глаз- Немедленно вслед за этим вошла Минни со своим мужем.

Они сообщили, что мистеру Баркису плохо - "хуже и быть не может", что он без сознания, а мистер Чиллип только что, перед уходом, горестно объявил в кухне, что Медицинский колледж, Колледж хирургов и Ассоциация аптекарей, даже если собрать их всех вместе, не в силах ему помочь. Врачам и хирургам, сказал мистер Чиллип, уже нечего здесь делать, а все что могут сделать аптекари - это отравить его.

Услыхав такую весть и узнав, что мистер Пегготи находится сейчас там, я решил немедленно туда отправиться. Пожелав спокойной ночи мистеру Омеру и мистеру и миссис Джорем, я пустился в путь с чувством, что совершается нечто очень важное, и мистер Баркис превратился для меня в какое-то совсем повое, неведомое существо.

На осторожный мой стук в дверь отозвался мистер Пегготи. При виде меня он удивился меньше, чем я ожидал. Так же встретила меня и Пегготи, когда она спустилась вниз. И то же самое мне случалось наблюдать впоследствии: думаю, что в ожидании грозного события все другие события и нежданные перемены - ничто.

Я пожал руку мистеру Пегготи и прошел в кухню, пока он потихоньку запирал дверь. Там, у очага, закрыв лицо руками, сидела малютка Эмли. Подле нее стоял Хэм.

Мы говорили шепотом, время от времени прислушиваясь, не донесется ли шум из комнаты наверху. В последнее мое посещение я об этом не подумал, но как странно было сейчас не видеть здесь, в кухне, мистера Баркиса!

- Доброе вы дело сделали, что приехали, мистер Дэви! - сказал мистер Пегготи.

- Что верно, то верно, - подтвердил Хэм.

- Эмли, моя милая! - воскликнул мистер Пегготи. - Да посмотри же! Приехал мистер Дэви. Приободрись, милочка! Неужто ты ни словечка не скажешь мистеру Дэви?

Она вздрогнула всем телом - я и сейчас это вижу. Когда я прикоснулся к ее руке, она была холодна - я это и сейчас чувствую - и казалась бы совсем безжизненной, если бы не высвободилась из моей руки. А потом Эмли медленно поднялась со стула и, подойдя с другой стороны к своему дяде, молча и все еще дрожа, припала к его груди.

- У нее такое любящее сердечко, что ему не под силу это горе, - сказал мистер Пегготи, приглаживая своею большой заскорузлой рукой ее пышные волосы. - Оно и натурально, мистер Дэви, что молодые непривычны к таким вот испытаниям и вдобавок робки, как моя птичка... оно и натурально!

Она еще крепче прильнула к нему, но не подняла головы, не проронила ни слова.

- Время уже позднее, моя милая, - сказал мистер Пегготи, - а вот и Хэм пришел, чтобы отвести тебя домой. Ну, ступай с ним - у него тоже любящее сердце. Ну, как же, Эмли? Ну, как, моя красоточка?

Звук ее голоса не коснулся моего слуха, но мистер Пегготи наклонил голову, как бы прислушиваясь, а затем сказал:

- Позволить тебе остаться с дядей? Да неужто ты об Этом меня просишь? С дядей остаться, моя птичка? Да ведь твой муж - он скоро будет твоим мужем - ждет, чтобы отвести тебя домой! Ну, кто бы мог подумать, что эта малютка прилепится к такому заскорузлому старику, как я! - сказал мистер Пегготи, с невыразимой гордостью озирая нас обоих. - Но в ее сердце больше любви к дяде, чем соли в море... глупенькая Эмли!

- И Эмли права, мистер Дэви! - заявил Хэм. - Раз Эмли этого хочет, да к тому же она так встревожена и напугана, я ее оставлю здесь до утра. Да уж и сам останусь!

- Э нет! - возразил мистер Пегготи. - Это не годится... чтобы женатый человек, или почти что женатый, взял да и пропустил рабочий день. Не годится и так - днем работать, а ночью ухаживать за больным! Ступай домой и ложись спать. За Эмли не тревожься, о ней здесь позаботятся, уж я-то знаю.

Хэм дал себя уговорить и взялся за шапку. Даже когда он поцеловал Эмли - я не видел, как он к ней подошел, но чувствовал, что природа наделила его сердцем джентльмена, - она еще крепче прижалась к своему дяде, словно отстраняясь от своего нареченного. Я бесшумно закрыл за ним дверь, чтобы ничем не нарушать тишины, царившей в доме; когда же я вернулся, мистер Пегготи все еще с ней разговаривал.

- Я поднимусь наверх и скажу твоей тетушке, что здесь мистер Дэви, и она немножко приободрится, - говорил он. - А ты, моя милая, посиди покуда у очага и погрей руки, они у тебя ледяные. Разве можно так бояться, принимать все так близко к сердцу!.. Что? Ты пойдешь со мной? Ну что ж, пойдем, пойдем!.. Знаете ли, мистер Дэви, - добавил мистер Пегготи с не меньшей гордостью, чем раньше, - если бы ее дядю выгнали из дому и пришлось бы ему валяться в канаве, я уверен, что она пошла бы за ним! Но скоро появится кто-то другой, да, кто-то другой, Эмли!

Позднее, когда я поднялся наверх и проходил мимо двери моей маленькой комнатки, где было темно, мне смутно почудилось, будто она лежит там, распростершись на полу. Но была ли то она, или в комнате сгустился мрак, я и по сей день не знаю.

У меня было время подумать у камелька о страхе перед смертью, который испытывала малютка Эмли, - памятуя о том, что говорил мистер Омер, я приписал этому страху перемену, происшедшую с ней, - и, прежде чем сошла вниз Пегготи, пока я сидел в одиночестве, прислушиваясь к тиканью часов, охваченный торжественной тишиной, царившей вокруг, было у меня также время подумать более снисходительно об этой ее слабости. Пегготи заключила меня в свои объятия, призвала благословения на меня и снова и снова благодарила за то, что я принес ей утешение в ее горе (таковы были ее слова). Потом она умоляла меня пойти наверх, всхлипывая, говорила, что мистер Баркис всегда любил меня и восхищался мною и часто вспоминал обо мне, пока был в сознании, и она уверена, что если он придет в себя, то при виде меня оживится, ежели вообще может его оживить что-нибудь на свете.

Когда я его увидел, мне это показалось маловероятным. Он лежал на кровати в неудобной позе, свесив голову и руки и привалившись к сундучку, который стоил ему стольких трудов и забот. Я узнал, что, когда он уже не в силах был сползать с кровати, чтобы открывать его, и не в силах был всякий раз удостоверяться в его сохранности с помощью волшебной палочки, которою пользовался как-то на моих глазах, он потребовал, чтобы сундучок поставили на стул у кровати, и с той поры держал его в своих объятиях днем и ночью. И сейчас его рука покоилась на нем. Время и вселенная ускользали от него, но сундучок оставался на месте; и последние его слова, которые он произнес (как бы поясняя), были: "Всякое тряпье!"

- Баркис, миленький мой! - бодро проговорила Пегготи, наклоняясь к нему в то время, как ее брат и я стояли в ногах кровати. - Здесь мой дорогой мальчик... мой дорогой мальчик, мистер Дэви! Благодаря ему мы поженились, Баркис! Помнишь, ты передавал с ним поручения? Хочешь поговорить с мистером Дэви?

Он оставался нем и недвижим, как сундучок, который один только и придавал его фигуре какую-то выразительность.

- Он отойдет во время отлива, - сказал мне мистер Пегготи, прикрывая рот рукой.

Слезы стояли у меня на глазах, как и у мистера Пегготи; я шепотом повторил:

- Во время отлива?

- Здесь, на берегу, народ не помирает, покуда не сойдет вода, - сказал мистер Пегготи. - А рождаются здесь только во время прилива - рождаются на свет, когда вода стоит высоко. Он отойдет во время отлива. В половине четвертого кончается отлив, прилив начнется через полчаса. Если он дотянет до начала прилива, то, стало быть, продержится, пока вода не начнет опять спадать, и отойдет, когда снова начнется отлив.

Долго оставались мы здесь, смотря на него, - проходили часы. Не берусь сказать, какое таинственное влияние оказало на него мое присутствие, но когда, наконец, слабым голосом он начал что-то бормотать в бреду, то, несомненно, вспоминал о том, как отвозил меня в школу.

- Он приходит в себя, - сказала Пегготи. Мистер Пегготи прикоснулся к моей руке и прошептал со страхом и благоговением:

- Кончается отлив, кончается и он.

- Баркис, миленький мой! - сказала Пегготи.

- К. П. Баркис - нет лучше женщины на свете! - слабым голосом воскликнул он.

- Да взгляни же! Вот и мистер Дэви! - сказала Пегготи, ибо он открыл глаза.

Я только что хотел спросить его, узнает ли он меня, как он попытался протянуть мне руку и сказал внятно, с ласковой улыбкой:

- Баркис не прочь!

Был отлив, и он отошел вместе с водой.