Читать параллельно с  Английский  Испанский 
Мельница на Флоссе.  Джордж Элиот
Глава 10. ЧАРЫ КАК БУДТО РАЗВЕЯНЫ
< Назад  |  Дальше >
Шрифт: 

Яркий свет, цветы и бальные туалеты шестнадцати танцующих пар, явившихся в сопровождении родителей и опекунов, придавали парадный блеск анфиладе комнат Парк-Хауза. Средоточием этого великолепия была удлиненной формы гостиная, где под воодушевляющие звуки рояля происходили танцы: по одну сторону гостиной находилась библиотека, которую чинно украшал своим присутствием зрелый возраст с неизменными чепцами и картами; по другую ее сторону гостеприимно предлагала прохладу и уединение диванная с примыкавшей к ней оранжереей. В этот вечер Люси впервые сбросила траур, и пышное платье 6р-лого крепа подчеркивало ее хрупкое изящество; она была признана королевой бала, ибо это был один из тех званых вечеров мисс Гест сугубо снисходительного тона, где собиралось общество, не включавшее аристократии более высокой, нежели местная, и где широко была представлена сент-оггская коммерческая и чиновная знать. Мэгги сначала не захотела принять участие в танцах, объясняя это тем, что забыла все фигуры — так много лет прошло с тех пор, как она танцевала в пансионе. Она радовалась, что у нее нашлось Это оправдание, ибо танцы не веселят, когда тяжело на сердце. Однако в конце концов музыка пробудила в ней неудержимое желание присоединиться к танцующим, хотя перед ней стоял всего лишь этот несносный юный Торри, подошедший вновь, чтобы попытаться уговорить ее. Мэгги предупредила его, что ничего, кроме контрданса, не танцует; но он, разумеется, был готов дожидаться этого высокого блаженства и, несомненно, только с намерением польстить ей время от времени повторял: «Какая тоска!», имея в виду, что она не танцует вальса, а ему так хотелось бы с ней повальсировать. Наконец настал черед славного старинного танца, в котором мало тщеславия, но зато много веселья, и Мэгги, позабыв о всех своих житейских треволнениях, с детским упоением отдалась его непринужденному ритму, как бы ниспровергавшему претенциозный этикет. Она была исполнена милостивого расположения к юному Торри, чья рука увлекала и поддерживала ее в танце. Глаза и щеки ее пылали тем огнем юного восторга, который вспыхивает от самого легкого дуновения, и ее простое, отделанное кружевом черное платье казалось матовой оправой, оттенявшей драгоценный камень.

Стивен ни разу не пригласил ее на танец, не оказал ей иного внимания, кроме мимолетной учтивости. Образ Мэгги, всегда стоявший перед его внутренним взором, после вчерашнего дня стал сливаться с образом Филипа, наполовину заслонившим его своею тенью: вероятно, между Мэгги и Филипом существовала давняя привязанность, по крайней мере привязанность со стороны Филипа, — значит, Мэгги тоже была не свободна. Итак, говорил себе Стивен, вот еще одно обстоятельство, которое, взывая к его чести, запрещает ему отдаться нахлынувшему чувству, постоянно грозящему его одолеть. Так твердил он себе, а между тем в нем не раз поднимался яростный протест: Стивен содрогался, думая о Филипе, ему мучительно хотелось броситься к Мэгги и самому предъявить на нее права. Тем не менее в этот вечер он не изменил своим намерениям: держался поодаль, почти не смотрел на нее и был неистощимо весел, занимая Люси. Но сейчас он пожирал глазами Мэгги, испытывая страстное желание пинком отшвырнуть юного Торри и занять его место. Стивену еще хотелось, чтобы поскорее закончился танец и он мог бы избавиться от своей дамы. Мысль о том, что ему тоже позволено танцевать с Мэгги, долго держать ее руку в своей руке, подобно жажде, неумолимо овладевала им. Но и сейчас ему казалось, что руки их встречаются в танце — встречаются во все время танца, хотя они и были на отдалении друг от друга.

Стивен едва ли отдавал себе отчет в том, что происходит и каким образом удается ему в промежутке между танцами соблюдать внешнюю учтивость. Когда же он наконец освободился, то увидел Мэгги, сидевшую в одиночестве в дальнем конце гостиной. Он шел к ней, обходя готовящиеся к вальсу пары, и когда Мэгги поняла, что это ее он ищет, она, несмотря на все владевшие ею ранее мысли, ощутила жгучую радость в сердце. В глазах и лице ее еще светился простодушный восторг, рожденный танцем; всем своим существом она стремилась к радости, к нежности; даже ожидавшие ее страдания, казалось, не несли в себе ничего горького — она готова была приветствовать их как проявление жизни, ибо в эту минуту жизнь представлялась ей предельной напряженностью чувств, вознесенных над радостью и страданием.

— Кажется, опять будет вальс, — склоняясь к Мэгги, проговорил Стивен с той затаенной нежностью в голосе и взгляде, о которой грезит юность в лесном уединении, когда теплый воздух наполнен приглушенным воркованьем. Такие взгляды и интонации вносят дыхание поэзии в комнату, где душно от яркого газа и тяжеловесного флирта. — Снова собираются танцевать вальс, от этого бесконечного мелькания кружится голова, да и в комнате так жарко. Не пройтись ли нам?

Он предложил ей руку, и они прошли в диванную, где на столах были разложены гравюры для развлечения гостей, которые, конечно, не удостоят их и взглядом. В этот момент там никого не было. Они прошли дальше, в оранжерею.

— Как странно и неправдоподобно выглядят при этом освещении цветы и деревья, — тихим голосом сказала Мэгги. — Словно они растут в волшебном царстве и никогда не увянут; можно подумать, что они из драгоценных камней.

Говоря это, она смотрела на выстроившиеся в ряд горшки с высокой геранью. Стивен молчал, он смотрел на нее — и разве не прав великий поэт, который, сливая воедино свет и звук, называл темноту безгласной, а свет красноречивым? Свет, сиявший в долгом взгляде Стивена, обладал такой неодолимой силой, что заставил Мэгги повернуть к нему лицо и поднять глаза: так цветок медленно поворачивает свою чашечку навстречу восходящему солнцу. Они нерешительно двинулись дальше, не ощущая, что идут, не ощущая ничего, кроме этого обращенного друг к другу долгого, сосредоточенного взгляда, отмеченного той торжественностью, которая присуща всем высоким человеческим страстям. Владевшая ими обоими мысль, что они должны, что они принудят себя расстаться, наполнила эту минуту молчаливого признания безграничным восторгом.

Они дошли до конца оранжереи и, перед тем как повернуть назад, остановились. Эта остановка заставила Мэгги очнуться: густо покраснев, она отвернулась, отняла у Стивена руку и подошла к цветам. Стивен стоял неподвижный и по-прежнему бледный.

— О, можно мне сорвать эту розу? — проговорила Мэгги, заставляя себя сказать что-нибудь и словами — безразлично какими — рассеять жгучее ощущение невольного и непоправимого признания. — Я плохо обращаюсь с розами, люблю их срывать и вдыхать аромат до тех пор, пока они его не утратят.

Стивен по-прежнему молчал: он был не в состоянии говорить. Мэгги протянула руку к полураспустившейся крупной розе, привлекшей ее внимание. Кто не знает всей прелести женской руки? Какое непередаваемое обещание нежности заключено в ямочках у локтя и в множестве изгибов, плавно переходящих в тонкое запястье с его крошечными, почти неразличимыми, впадинками! Две тысячи лет назад красота женской руки так потрясла душу великого скульптора, что он запечатлел ее в Парфеноне, где она, любовно обвивая источенный временем мрамор безглавого изваяния, и по сей день волнует нас. У Мэгги была такая рука, но в ее мягких изгибах трепетала жизнь.

Страстный порыв охватил Стивена; он бросился к этой руке и стал осыпать ее поцелуями.

Но тотчас же Мэгги вырвала руку и, дрожа от ярости и унижения, сверкнула на него гневным взглядом, словно раненая дева-воительница.

— Как вы посмели? — выговорила она сдавленным голосом, в котором звучало глубокое волнение. — По какому праву вы оскорбляете меня?

Она выбежала в соседнюю комнату и там упала на диван, все еще дрожа и задыхаясь.

Страшная кара постигла ее за грех — за то, что она позволила себе миг счастья, который был предательством по отношению к Люси, к Филипу, к лучшим свойствам ее собственной души. Это мгновенное счастье рухнуло, запятнанное, словно проказой, позорным концом: отношение Стивена к ней было иным, чем к Люси, оно было легкомысленным. Что же касается Стивена, то, совершенно ошеломленный, он прислонился к решетке оранжереи; в нем боролись любовь, ярость, стыд и отчаяние — отчаяние оттого, что, утратив самообладание, он так оскорбил Мэгги.

Это последнее чувство одержало верх над всеми иными: желание снова быть подле нее, молить ее о прощении придало ему силы, и не прошло и нескольких минут, как Стивен уже смиренно стоял перед ней. Но возмущение Мэгги еще не улеглось.

— Окажите мне любезность, избавьте меня от вашего присутствия и больше не подходите ко мне, — проговорила она с надменным негодованием.

Стивен резко повернулся и принялся шагать по комнате. Суровая необходимость требовала, чтобы он возвратился в гостиную, и он начинал понимать это. Отсутствовали они так недолго, что, когда он вышел к гостям, вальс еще не кончился.

Мэгги тоже не замедлила появиться в гостиной. Гордость, столь присущая ее натуре, восстала в ней: презренная слабость, увлекшая ее в те пределы, где оказалось возможным так жестоко ранить ее самолюбие, несла в себе и исцеление. Мысли и соблазны последнего месяца должны быть забыты; ничто не прельстит ее теперь; ей легко будет исполнять свой долг, и все прежние благие стремления опять мирно воцарятся в ее душе. Когда она вошла в гостиную, лицо ее еще сохраняло в своем румянце следы пережитого возбуждения, но чувство горделивой уверенности в себе уже бросало вызов всему, что могло бы нарушить ее спокойствие. Мэгги не захотела больше танцевать, но когда к ней обращались, спокойно и охотно поддерживала разговор. Вернувшись в этот вечер домой, она с легким сердцем поцеловала Люси. почти ликуя от мысли, что тот испепеляющий миг оградит ее теперь от слов и взглядов, отмеченных печатью предательства по отношению к нежной и ни о чем не подозревающей кузине.

На следующее утро Мэгги не удалось уехать в Бассет так рано, как она предполагала. Миссис Талливер, которая должна была сопровождать ее в карете, не умела наспех справляться с домашними делами, и Мэгги, поторопившаяся окончить свои сборы, вынуждена была сидеть в саду, уже готовая к отъезду- Люси была занята в доме упаковкой подарков с благотворительного базара для малышей Бассета, и, когда зазвонил дверной колокольчик, Мэгги встревожилась, как бы Люси не привела к ней Стивена, ибо это, несомненно, был он. Вскоре гость один вышел в сад и сел рядом с ней на скамью. Это не был Стивен.

— Посмотрите, Мэгги, отсюда видны вершины старых шотландских пихт в Красном Овраге, — сказал Филип.

Они молча взялись за руки; впервые за все это время она взглянула на него с прежней, по-детски чистой и нежной улыбкой. Это ободрило Филипа.

— Да, — отозвалась Мэгги, — я часто на них смотрю, и мне так хочется снова увидеть их в лучах заката. Но после приезда я ни разу не была в тех местах, вернее — только раз, когда мы с мамой ходили на кладбище.

— А я бываю там постоянно. Я живу только прошлым — ведь в моей жизни нет ничего другого.

Воспоминания и чувство острой жалости заставили Мэгги взять Филипа за руку. Как часто они бродили так рука об руку в Красном Овраге.

— Я помню там каждый уголок, — сказала она, — помню все, что с каждым из них связано, — и ваши чудесные рассказы о том, чего я никогда не слыхала раньше.

— Вы скоро опять вернетесь туда, не правда ли, Мэгги? — робко спросил Филип. — Ведь мельница теперь станет домом вашего брата.

— Да, но меня там не будет, — ответила Мэгги. — Я только услышу об этом счастье. Я уезжаю. Разве Люси не говорила вам?

— Значит, будущее никогда не сомкнётся с прошлым, Мэгги? Эта книга навсегда закрыта?

Серые глаза, так часто смотревшие на Мэгги с мольбой и обожанием, теперь снова были устремлены на нее, и в них светился последний луч надежды; она ответила ему прямым, искренним взглядом.

— Эта книга никогда не будет закрыта, — сказала Мэгги с грустной задумчивостью. — Я не хочу будущего, которое разрушило бы узы прошлого. Но узы, связывающие меня с братом, сильнее всех остальных. Я не смогу сделать то, что разлучило бы меня с ним.

— Это единственная причина, которая никогда не позволит нам соединиться? — спросил Филип, полный отчаянной решимости добиться исчерпывающего ответа.

— Единственная, — со спокойной твердостью ответила Мэгги. В эту минуту ей казалось, что чаша очарований отброшена и разбита. Возбуждение, вызванное вчерашней сценой, которая вернула Мэгги гордую уверенность в себе, еще не улеглось в ней, и она смотрела в будущее как человек, способный управлять своей судьбой.

Так они сидели, держась за руки, не глядя друг на друга и не произнося ни слова: мысли Мэгги были больше обращены к прошлому, к дням их любви и расставания; она видела Филипа, каким он был в Красном Овраге.

Филип понимал, что, услышав от нее эти слова, он должен быть вполне счастлив: в своей откровенности она была чиста и прозрачна, как горный родник. Почему же он не был счастлив! Вероятно, для того, чтобы утолить ревность, надо обладать даром всеведения, от которого не может укрыться даже самый неуловимый изгиб души.