Читать параллельно с  Английский  Испанский 
Мельница на Флоссе.  Джордж Элиот
Глава 1. ВОЗВРАЩЕНИЕ НА МЕЛЬНИЦУ
< Назад  |  Дальше >
Шрифт: 

На пятый день после того, как Мэгги и Стивен покинули Сент-Огг, между четырьмя и пятью часами пополудни, Том Талливер стоял на усыпанной гравием дорожке, ведущей к старому дому Дорлкоутской мельницы. Теперь Том был здесь хозяином: он наполовину осуществил предсмертную волю отца и долгими годами неуклонного самоограничения и упорного труда достиг былой респектабельности, составлявшей наследственную гордость Додсонов и Талливеров.

Но в этот тихий летний день лицо Тома, стоявшего на дорожке в ярком свете солнца, не выражало ни радости, ни торжества. И когда он, засунув руки в карманы и низко надвинув на лоб шляпу, чтобы защитить глаза от солнца, принялся шагать по шуршащему гравию, рот его был горько сжат, а строгий лоб над нахмуренными бровями прорезан глубокой складкой. О сестре не было вестей с тех самых пор, как вернувшийся из Мадпорта Боб Джейкин не положил конец всем невероятным предположениям о несчастном случае на реке, объявив, что видел, как Мэгги вместе с мистером Стивеном Гестом сходила на пристань в Мадпорте.

Что за этим последует? Известие о ее замужестве, или… Скорее всего она не вышла замуж; Том, настроенный весьма мрачно, ожидал худшего из всего, что могло случиться: не смерти, а позора.

Пока он шел к дому, устремив глаза на вертящееся с шумом мельничное колесо, к воротам приблизилась хорошо Знакомая нам высокая темноглазая девушка и остановилась, глядя на брата. Сердце ее отчаянно билось. С детских лет он внушал ей безграничный страх — тот страх, что рождается в нас, когда мы любим человека неумолимого, безжалостного и непреклонного, образ мыслей которого для нас неприемлем, но чье отчуждение, однако же, непереносимо. Этот страх, так глубоко укоренившийся в ней, терзал Мэгги; но ничто не могло сейчас поколебать ее решимость вернуться к брату — единственному защитнику, данному ей судьбой.

Преследуемая воспоминаниями о собственной слабости, измученная мыслями о причиненном ею горе, Мэгги в своем глубоком унижении почти желала выслушать суровые упреки Тома, желала склониться в безропотном молчании перед его резким, беспощадным осуждением, против которого она некогда так восставала: теперь это казалось ей более чем справедливым, ибо кто был слабее, чем она? Она надеялась, что присутствие тех, чьи слова и взгляды явятся отражением ее собственной совести, послужит поддержкой лучшим ее намерениям; и как смиренно, с каким искренним покаянием примет она эту поддержку!

Мэгги пришлось на день задержаться в Йорке из-за приковавшей ее к постели головной боли, которая была естественным следствием страшного напряжения предшествующих суток. На ее лице и в глазах еще сохранялись следы физических страданий, и вид у нее — она оставалась все в том же платье — был жалкий и несчастный. Подняв щеколду, она медленно вошла в ворота. Том в эту минуту подошел к плотине и не расслышал скрипа порот — его заглушила ревущая вода. Но вот он повернулся, поднял глаза и увидел сестру. Ее жалкий, растерянный вид, казалось, подтверждал худшие его предположения. Побледнев и задрожав от гнева и отвращения, Том остановился. Мэгги тоже остановилась и трех шагах от него. Она прочла ненависть на его лице, почувствовала, как эта ненависть пронизывает ее насквозь, но принудила себя заговорить.

— Том, — еле слышно начала она, — я вернулась к тебе, я вернулась домой, в единственное оставшееся мне прибежище, чтобы нее рассказать тебе.

— Мой дом для тебя закрыт, — содрогаясь от ярости, ответил он. — Ты опозорила всех нас, опозорила имя отца. Ты стала проклятьем для лучших своих друзей. Ты вела себя вероломно, низко. Для тебя не существует никаких преград, ничего святого. Теперь, что бы с тобой ни случилось, я умываю руки. Я отрекаюсь от тебя.

В эту минуту в дверях показалась миссис Талливер. Она словно остолбенела, потрясенная внезапным появлением Мэгги и словами Тома.

— Том, — сказала Мэгги уже с. большей твердостью, — я не так виновата, как ты думаешь. Я не хотела поддаться своему чувству. Я с ним боролась. Лодку отнесло гак далеко, что мне не удалось вернуться во вторник. Я вернулась, как только смогла.

— Больше я ничему не верю, — сказал Том, постепенно переходя от гневного возбуждения первых минут к ледяной непреклонности. — Ты тайно поддерживала отношения со Стивеном Гестом, как когда-то с другим. Он виделся с тобой в Бассете, когда ты гостила у тети Мосс, вы гуляли там с ним вдвоем; должно быть, ты вела себя так, как ни одна порядочная девушка не стала бы вести себя с женихом своей кузины — иначе никогда не случилось бы то, что произошло. Люди в Лукрете видели, как вы плыли мимо; вы проплыли и мимо всех других селений. Вы знали, что вы делаете. Ты воспользовалась Филипом Уэйкемом как ширмой, чтобы обмануть Люси, которая была тебе таким верным другом. Иди и полюбуйся на дело своих рук: она тяжело больна, ни с кем не разговаривает, мать не смеет показаться ей на глаза, чтобы не напомнить о тебе.

Мэгги словно оцепенела — истерзанная душевными муками, она уже не могла провести границу между своим действительным проступком и гневными обвинениями Тома; еще меньше она была способна оправдывать себя.

— Том, — сказала она, до боли стискивая под плащом руки и снова заставляя себя говорить. — Какова бы ни была моя вина, я горько раскаиваюсь. Я хотела бы искупить ее. Я все перенесу. Мне нужна поддержка, которая поможет мне остаться на правильном пути.

— Ничто тебе не поможет, — с жестокой горечью воскликнул Том. — Ни честь, ни религия, пи естественное чувство благодарности. А он — он заслуживает того, чтобы его пристрелили, и если бы не… Но ты в десять раз хуже, чем он. Мне глубоко ненавистны и ты сама и твое поведение. Ты говоришь, что старалась побороть свои чувства, — не верю! Мне тоже пришлось бороться с чувствами. Однако я подавил их. Моя жизнь была более суровой, чем твоя, но я нашел утешение в том, что выполнял свой долг. В моих глазах тебе нет оправдания. У меня есть понятие о том, что хорошо и что дурно, и пусть все это знают. Если тебе что-нибудь понадобится, извести об этом мать. Нуждаться ты не будешь, о деньгах я позабочусь, но в моем доме тебе нет места. Мне невыносимо видеть тебя; достаточно и того, что мне предстоит жить с мыслью о твоем позоре.

С отчаянием в душе Мэгги медленно повернулась, собираясь уйти. Но любовь бедной, испуганной матери оказалась сильнее всех страхов, владевших ею.

— Дитя мое! Я пойду с тобой. У тебя есть мать. Какое сладостное успокоение нашла убитая горем Мэгги в материнском объятии! В беде вся земная мудрость ничто в сравнении с- каплей простой человеческой жалости. Том круто повернулся и вошел в дом.

— Войдем, доченька, — прошептала миссис Талливер. — Он позволит тебе остаться: ты будешь спать в моей постели. Он не откажет, если я его попрошу.

— Нет, мама, — почти простонала Мэгги. — Я никогда не переступлю этот порог.

— Тогда подожди меня у ворот. Я соберу вещи и уйду с тобой.

Увидев мать, уже совсем одетую и в чепце, Том нагнал ее и вложил ей в руку деньги.

— Мой дом всегда будет твоим домом, мама, — сказал он. — Что бы тебе ни понадобилось, приди и скажи; я уверен, что ты вернешься ко мне.

Слишком перепуганная, чтобы заговорить, миссис Талливер молча взяла деньги. Одно было ясно ее материнскому сердцу: ее место подле несчастной дочери.

Мэгги ожидала мать за воротами; она взяла ее за руку, и некоторое время они шли, не говоря ни слова.

— Мама, — проговорила наконец Мэгги, — пойдем к Люку, он нас приютит.

— У него слишком тесно, моя милая; у них так много детей. Не знаю, куда нам и пойти, разве что к твоим теткам. Только я не смею теперь, — сказала бедная миссис Талливер, окончательно утрачивая в эту тяжелую минуту свой и без того небольшой запас находчивости.

Помолчав немного, Мэгги сказала:

— Тогда пойдем к Бобу Джейкину; он не откажет нам, если только комната не занята.

И они пошли в сторону Сент-Огга, к старинному домику у реки. Боб был дома и находился в удрученном состоянии духа, которое не могли разогнать даже радость и гордость от обладания самым что ни на есть жизнерадостным двухмесячным младенцем, какой когда-либо появлялся на свет в семье принца или же бродячего торговца. Вероятно, Боб не смог бы до конца прочувствовать всю двусмысленность появления Мэгги с мистером Стивеном Гестом на пристани в Мадпорте, если бы ему не довелось видеть, какое впечатление произвело на Тома принесенное им известие; к тому же в последующие дни обстоятельства, придавшие столь предосудительный характер тайному бегству Мэгги, проникнув из высшего круга в среду мальчишек-рассыльных и грумов, сделались всеобщим достоянием. Поэтому, когда, отворив дверь, Боб увидел перед собой сломленную горем и усталостью Мэгги, тот единственный вопрос, который он желал бы задать, — где же мистер Стивен Гест? — замер у него на губах. Бобу хотелось надеяться, что в эту минуту Стивен Гест пребывает в одном из самых раскаленных уголков того убежища, которое, как принято считать, существует в ином мире и уготовано для впавших в смертный грех джентльменов.

Комната оказалась свободной, и обеим миссис Джейкин было отдано распоряжение устроить все наилучшим образом для старой миссис и молодой мисс — увы! — так и оставшейся «мисс». Прямодушный Боб недоумевал, как могло случиться, что мистер Стивен Гест уехал от Мэгги или позволил уехать ей, когда ему дана была возможность с ней не расставаться. Но Боб молчал, не позволял жене задавать вопросы и даже старался не входить в комнату, боясь показаться навязчивым или чрезмерно любопытным, по-прежнему сохраняя к темноглазой Мэгги рыцарственные чувства, которые владели им еще в те времена, когда он принес ей стопку книг, ставшую таким памятным для нее подарком.

Спустя несколько дней миссис Талливер отправилась на мельницу, чтобы навести порядок в хозяйстве Тома. На этом настояла Мэгги: после первого бурного проявления чувств, наступившего, как только отпала настоятельная необходимость действовать, она уже меньше нуждалась в присутствии матери и даже испытывала потребность остаться наедине со своим горем. Но ей пришлось совсем недолго пробыть одной в знакомой нам комнате с окнами на реку: раздался легкий стук, и когда Мэгги, обратив свое грустное лицо к двери, произнесла «войдите», она увидела Боба с ребенком на руках и Мампса, следующего за ним по пятам.

— Мы уйдем, если мешаем вам, мисс, — сказал Боб.

— Нет, я рада тебе, — тихо отозвалась Мэгги, делая тщетную попытку улыбнуться.

Прикрыв за собой дверь, Боб подошел и встал перед Мэгги.

— Вот видите, у нас теперь есть малышка, и я хотел, чтобы вы, мисс, поглядели на нее и взяли на руки, коли вы будете так добры. Потому как мы позволили себе назвать ее в вашу честь, и было бы хорошо, если бы вы хоть самую малость приласкали ее.

Мэгги была не в силах говорить, но она протянула руки и взяла крохотное существо, а Мампс беспокойно повел носом, как бы желая убедиться в том, что руки эти надежные. Сердце Мэгги оттаяло от слов Боба и от самого его появления. Она поняла, что он избрал этот способ, чтобы выразить ей свое уважение и сочувствие.

— Садись, Боб, — выговорила она наконец, и он сел, чувствуя, что язык отказывается ему повиноваться, но как-то по-иному, чем всегда, — отказывается произнести то, что Бобу хотелось бы выразить. — Боб, — сказала немного погодя Мэгги, глядя на младенца и с беспокойством прижимая его к себе, словно боясь, что он вдруг ускользнет из ее сознания и выскользнет из рук. — Я хочу просить тебя об одном одолжении.

— Не надо так говорить, мисс, — сказал Боб, сгребая в ладонь складки кожи на шее Мампса и крепко стискивая их. — Если я что могу для вас сделать — это мне лучше, чем самый дорогой подарок.

— Я хочу просить тебя пойти к пастору Кену и сказать ему, что я здесь и буду очень благодарна, если он придет ко мне, пока нет мамы. Она не возвратится до вечера.

— Я бы мигом обернулся, мисс, — это в двух шагах отсюда, — да только у пастора, как на грех, жена умерла в тот самый день, как я воротился из Мадпорта; завтра ее хоронить будут. Вот ведь жалость какая, что она умерла, да еще теперь, когда вам нужен пастор. Не очень-то мне по душе идти туда нынче вечером.

— О, тогда не надо, Боб, — сказала Мэгги, — мы это отложим на несколько дней, пока пастор Кен не начнет выходить из дому. Но, может быть, он решит уехать из города, и подальше от здешних мест, — добавила она, впадая в отчаяние от этой мысли.

— Не такой он человек, мисс, — возразил Боб. — Никуда он не станет уезжать. Он не из тех знатных господ, которые отправляются слезы лить на морские курорты, когда их жены помирают; у него и без того дел хватает. Он зорко блюдет весь приход — это уж так. Он окрестил малышку и потом еще отругал меня, зачем я не хожу по воскресеньям в церковь. Но я сказал ему, что, почитай, три воскресенья из четырех расхаживаю по округе, да еще так привык всегда быть на ногах, что мне не высидеть долго на одном месте… и «господи, сэр, говорю, может же быть бродячему торговцу хоть какая поблажка от церкви: ему и так не сладко приходится, говорю, и не след с него строго спрашивать». А как малышка-то у вас пригрелась. Будто она знает вас, мисс; да ей же богу, так оно и есть — небось птица знает, когда утро приходит.

Язык Боба теперь, видимо, окончательно освободился от непривычной для него скованности и даже грозил переусердствовать в своем рвении. Но путь к вопросу, так занимавшему Боба, был крут и каменист, и язык предпочитал вести Боба по гладкой дорожке, не заводя его на непроторенную тропу. Боб почувствовал это и некоторое время молчал, усиленно размышляя над тем, в какой форме он мог бы задать вопрос. Наконец голосом более нерешительным, чем обычно, он произнес:

— Не позволите ли вы спросить вас одну вещь, мисс? У Мэгги дрогнуло сердце, но она ответила:

— Хорошо, Боб, спрашивай, только если это касается меня, а не кого-нибудь другого.

— Вот что, мисс: вы ни на кого зла не имеете?

— Нет, — ответила Мэгги, вопрошающе глядя на него. — О чем ты?

— О господи, да я о том, мисс, — воскликнул Боб, еще крепче стискивая шею Мампса, — что хорошо, кабы имели и сказали мне, и я бы колотил его до тех пор, пока у меня в глазах темно не станет. А там пусть бы мне пришлось хоть перед судом ответ держать.

— Ах, Боб, — со слабым подобием улыбки сказала Мэгги, — какой ты мне верный друг! Но я никого не хотела бы наказывать, даже если кто-то и был неправ передо мной. Я сама часто бываю неправа.

Такая точка зрения озадачила Боба, еще более сгустив мрак вокруг всего, что произошло между Мэгги и Стивеном. Но дальнейшие вопросы, в какую бы искусную форму он их ни облек, были бы назойливы, и Бобу ничего не оставалось делать, как отнести ребенка к нетерпеливо ожидавшей матери.

— А если хотите, чтобы Мампс составил вам компанию, мисс, — сказал Боб после того, как отнес ребенка, — так лучшего друга вам не сыскать: он все понимает да знай себе помалкивает. И уж коли я велю ему, он ляжет перед вами, и станет стеречь вас, и даже не шелохнется — точь-в-точь как он стережет мой тюк. Вы оставьте его при себе на пробу, мисс. Ей-богу, хорошая это штука, когда к тебе привадится этакая бессловесная тварь: уж он не отступится от тебя и не станет морду от тебя воротить.

— Да, оставь его у меня, пожалуйста, — сказала Мэгги, — я рада буду подружиться с Мампсом.

— Мампс! Ложись здесь! — сказал Боб, указывая ему на место у ног Мэгги. — И чтобы ты не смел мне двинуться, покуда тебе не прикажут.

Мампс тотчас же улегся подле Мэгги и не выразил беспокойства, даже когда его хозяин покинул комнату.