Читать параллельно с  Английский  Испанский  Немецкий 
< Назад  |  Дальше >
Шрифт: 

Чувствуя, что примирение было полное, Анна с утра оживленно принялась за приготовление к отъезду. Хотя и не было решено, едут ли они в понедельник, или во вторник, так как оба вчера уступали один другому, Анна деятельно приготавливалась к отъезду, чувствуя себя теперь совершенно равнодушной к тому, что они уедут днем раньше или позже. Она стояла в своей комнате над открытым сундуком, отбирая вещи, когда он, уже одетый, раньше обыкновенного вошел к ней.

- Я сейчас съезжу к maman, она может прислать мне деньги чрез Егорова. И завтра я готов ехать, - сказал он.

Как ни хорошо она была настроена, упоминание о поездке на дачу к матери кольнуло ее.

- Нет, я и сама не успею, - сказала она и тотчас же подумала: "Стало быть, можно было устроиться так, чтобы сделать, как я хотела". - Нет, как ты хотел, так и делай. Иди в столовую, я сейчас приду, только отобрать эти ненужные вещи, - сказала она, передавая на руку Аннушки, на которой уже лежала гора тряпок, еще что-то.

Вронский ел свой бифстек, когда она вышла в столовую.

- Ты не поверишь, как мне опостылели эти комнаты, - сказала она, садясь подле него к своему кофею. - Ничего нет ужаснее этих chambres garnies. Нет выражения лица в них, нет души. Эти часы, гардины, главное обои - кошмар. Я думаю о Воздвиженском, как об обетованной земле. Ты не отсылаешь еще лошадей?

- Нет, они поедут после нас. А ты куда-нибудь едешь?

- Я хотела съездить к Вильсон. Мне ей свезти платья. Так решительно завтра? - сказала она веселым голосом; но вдруг лицо ее изменилось.

Камердинер Вронского пришел спросить расписку на телеграмму из Петербурга. Ничего не было особенного в получении Вронским депеши, но он, как бы желая скрыть что-то от нее, сказал, что расписка в кабинете, и поспешно обратился к ней.

- Непременно завтра я все кончу.

- От кого депеша? - спросила она, не слушая его.

- От Стивы, - отвечал он неохотно.

- Отчего же ты не показал мне? Какая же может быть тайна между Стивой и мной?

Вронский воротил камердинера и велел принесть депешу.

- Я не хотел показывать потому, что Стива имеет страсть телеграфировать; что ж телеграфировать, когда ничто не решено?

- О разводе?

- Да, но он пишет: ничего еще не мог добиться. На днях обещал решительный ответ. Да вот прочти.

Дрожащими руками Анна взяла депешу и прочла то самое, что сказал Вронский. В конце еще было прибавлено: надежды мало, но я сделаю все возможное и невозможное.

- Я вчера сказала, что мне совершенно все равно, когда я получу и даже получу ли развод, - сказала она покраснев. - Не было никакой надобности скрывать от меня. "Так он может скрыть и скрывает от меня свою переписку с женщинами", - подумала она.

- А Яшвин хотел приехать нынче утром с Войтовым, - сказал Вронский, - кажется, что он выиграл с Певцова все, и даже больше того, что тот может заплатить, - около шестидесяти тысяч.

- Нет, - сказала она, раздражаясь тем, что он так очевидно этой переменой разговора показывал ей, что она раздражена, - почему же ты думаешь, что это известие так интересует меня, что надо даже скрывать? Я сказала, что не хочу об этом думать, и желала бы, чтобы ты этим так же мало интересовался, как и я.

- Я интересуюсь потому, что люблю ясность, - сказал он.

- Ясность не в форме, а в любви, - сказала она, все более и более раздражаясь не словами, а тоном холодного спокойствия, с которым он говорил. - Для чего ты желаешь этого?

"Боже мой, опять о любви", - подумал он, морщась.

- Ведь ты знаешь для чего: для тебя и для детей, которые будут, - сказал он.

- Детей не будет.

- Это очень жалко, - сказал он.

- Тебе это нужно для детей, а обо мне ты не думаешь? - сказала она, совершенно забыв и не слыхав, что он сказал: "для тебя и для детей".

Вопрос о возможности иметь детей был давно спорный и раздражавший ее. Его желание иметь детей она объясняла себе тем, что он не дорожил ее красотой.

- Ах, я сказал: для тебя. Более всего для тебя, - морщась, точно от боли, повторил он, - потому что я уверен, что бо'льшая доля твоего раздражения происходит от неопределенности положения.

"Да, вот он перестал теперь притворяться, и видна вся его холодная ненависть ко мне", подумала она, не слушая его слов, но с ужасом вглядываясь в того холодного и жестокого судью, который, дразня ее, смотрел из его глаз.

- Причина не та, - сказала она, - и я даже не понимаю, как причиной моего, как ты называешь, раздражения может быть то, что я нахожусь совершенно в твоей власти. Какая же тут неопределенность положения? Напротив.

- Очень жалею, что ты не хочешь понять, - перебил он ее, с упорством желая высказать свою мысль, - неопределенность состоит в том, что тебе кажется, что я свободен.

- Насчет этого ты можешь быть совершенно спокоен, - сказала она и, отвернувшись от него, стала пить кофей.

Она подняла чашку, отставив мизинец, и поднесла ее ко рту. Отпив несколько глотков, она взглянула на него и по выражению его лица ясно поняла, что ему противны были рука, и жест, и звук, который она производила губами.

- Мне совершенно все равно, что думает твоя мать и как она хочет женить тебя, - сказала она, дрожащею рукой ставя чашку.

- Но мы не об этом говорим.

- Нет, об этом самом. И поверь, что для меня женщина без сердца, будь она старуха или не старуха, твоя мать или чужая, не интересна, и я ее знать не хочу.

- Анна, я прошу тебя не говорить неуважительно о моей матери.

- Женшина, которая не угадала сердцем, в чем лежат счастье и честь ее сына, у той нет сердца.

- Я повторяю свою просьбу не говорить неуважительно о матери, которую я уважаю, - сказал он, возвышая голос и строго глядя на нее.

Она не отвечала. Пристально глядя на него, на его лицо, руки, она вспоминала со всеми подробностями сцену вчерашнего примирения и его страстные ласки. "Эти, точно такие же ласки он расточал и будет и хочет расточать другим женщинам!" - думала она.

- Ты не любишь мать. Это все фразы, фразы и фразы!- с ненавистью глядя на него, сказала она.

- А если так, то надо...

- Надо решиться, и я решилась, - сказала она и хотела уйти, но в это время в комнату вошел Яшвин.

Анна поздоровалась с ним и остановилась.

Зачем, когда в душе у нее была буря и она чувствовала, что стоит на повороте жизни, который может иметь ужасные последствия, зачем ей в эту минуту надо было притворяться пред чужим человеком, который рано или поздно узнает же все, - она не знала; но, тотчас же смирив в себе внутреннюю бурю, она села и стала говорить с гостем.

- Ну, что ваше дело? получили долг? - спросила она Яшвина.

- Да ничего; кажется, что я не получу всего, а в середу надо ехать. А вы когда? - сказал Яшвин, жмурясь поглядывая на Вронского и, очевидно, догадываясь о происшедшей ссоре.

- Кажется, послезавтра, - сказал Вронский.

- Вы, впрочем, уже давно собираетесь.

- Но теперь уже решительно, - сказала Анна, глядя прямо в глаза Вронскому таким взглядом, который говорил ему, чтобы он и не думал о возмож- ности примирения.

- Неужели же вам не жалко этого несчастного Певцова? - продолжала она разговор с Яшвиным.

- Никогда не спрашивал себя, Анна Аркадьевна, жалко или не жалко. Ведь мое все состояние тут, - он показал на боковой карман, -и теперь я богатый человек; а нынче поеду в клуб и, может быть, выйду нищим. Ведь кто со мной садится - тоже хочет оставить меня без рубашки, а я его. Ну, и мы боремся, и в этом-то удовольствие.

- Ну, а если бы вы были женаты, - сказала Анна, - каково бы вашей жене?

Яшвин засмеялся.

- Затем, видно, и не женился и никогда не собирался.

- А Гельсингфорс? - сказал Вронский, вступая в разговор, и взглянул на улыбнувшуюся Анну.

Встретив его взгляд, лицо Анны вдруг приняло холодно-строгое выражение, как будто она говорила ему: "Не забыто. Все то же".

- Неужели вы были влюблены? - сказала она Яшвину.

- О господи! сколько раз! Но, понимаете, одному можно сесть за карты, но так, чтобы всегда встать, когда придет время rendez-vous. А мне можно заниматься любовью, но так, чтобы вечером не опоздать к партии. Так я и устраиваю.

- Нет, я не про то спрашиваю, а про настоящее. - Она хотела сказать Гельсингфорс; но не хотела сказать слово, сказанное Вронским.

Приехал Войтов, покупавший жеребца; Анна встала и вышла из комнаты.

Пред тем как уезжать из дома, Вронский вошел к ней. Она хотела притвориться, что ищет что-нибудь на столе, но, устыдившись притворства, прямо взглянула ему в лицо холодным взглядом.

- Что вам надо? - cпросила она его по-французски.

- Взять аттестат на Гамбетту, я продал его, - сказал он таким тоном, который выражал яснее слов: "Объясняться мне некогда, и ни к чему не поведет".

"Я ни в чем не виноват пред нею, - думал он. - Если она хочет себя наказывать, tant pis pour elle". Но, выходя, ему показалось, что она сказала что-то, и сердце его вдруг дрогнуло от состраданья к ней.

- Что, Анна? - спросил он.

- Я ничего, - отвечала она так же холодно и спокойно.

"А ничего, так tant pis", - подумал он, опять похолодев, повернулся и пошел. Выходя, он в зеркало увидал ее лицо, бледное, с дрожащими губами. Он и хотел остановиться и сказать ей утешительное слово, но ноги вынесли его из комнаты, прежде чем он придумал, что сказать. Целый этот день он провел вне дома, и когда приехал поздно вечером, девушка сказала ему, что у Анны Аркадьевны болит голова и она просила не входить к ней.