Читать параллельно с  Английский  Португальский  Французский 
< Назад  |  Дальше >
Шрифт: 

Романтические видения исчезли. Душа Кэтрин окончательно пробудилась. Урок, который преподал ей Генри, при всей его краткости позволил ей глубже осознать нелепость ее недавних фантазий, чем все пережитые ею разоблачения. Униженная и уязвленная, она плакала горькими слезами. Она упала не только в собственном мнении – она уронила себя во мнении Генри! Ее недомыслие, казавшееся ей сейчас преступным, раскрылось перед ним со всей очевидностью, и отныне он будет ее презирать. Вольность, с которой она позволила себе строить догадки относительно пороков его отца – сможет ли Генри когда нибудь ей это простить? Забудутся ли ее дикие подозрения, – ее праздное любопытство? Кэтрин не находила слов, чтобы выразить всю глубину своего презрения к самой себе. Раз или два до этого злосчастного случая в поведении Генри промелькнули – так ей, по крайней мере, показалось, – какие то признаки увлечения ею. Теперь же… Короче говоря, в течение получаса она считала, что больше ей не на что надеяться. Когда часы пробили пять, она спустилась в гостиную. Сердце ее было разбито, и она едва смогла внятно ответить Элинор на вопрос о своем здоровье. Генри, которого она так боялась, появился в гостиной вскоре после нее. И единственная перемена в его обращении с гостьей заключалась в том, что он оказывал ей больше внимания, чем прежде. Никогда еще Кэтрин так не нуждалась в участии, как сейчас, – и он это, по видимому, сознавал.

На протяжении вечера он относился к ней с равной приветливостью. И под ее благотворным действием, настроение Кэтрин мало помалу улучшилось и она начала успокаиваться. Она не могла себя простить или забыть о случившемся, – единственное, о чем она мечтала, это чтобы с прошлым было покончено и чтобы память о нем не отняла у нее последнего расположения Генри. Раздумывая о своих беспричинных тревогах и поступках, Кэтрин вскоре достаточно ясно осознала, что все они были порождены намеренным самообманом, что всякий пустяк превращался в ее болезненно настороженном сознании в значительное обстоятельство и что происходило это от определенного направления ее мыслей, из за которого она еще до приезда в аббатство жадно предвкушала всякого рода зловещие открытия. Кэтрин припомнила, с какими чувствами она готовилась к знакомству с Нортенгером. И ей стало ясно, что испытанное ею наваждение и вызванная им катастрофа зародились еще задолго до ее отъезда из Бата, целиком под действием увлекших ее там книг.

Как бы хороши ни были сочинения миссис Радклиф и как бы хороши ни были сочинения всех ее подражателей, они едва ли способствовали раскрытию человеческой природы – по крайней мере, в средних английских графствах. Об Альпах и Пиренеях, с присущими им людскими пороками и дремучими сосновыми чащами, они дают, возможно, верное представление. Быть может, Италия, Швейцария и Южная Франция в самом деле изобилуют описываемыми в романах ужасами. Кэтрин не смела подвергнуть сомнению все, что – выходило за пределы родной страны, и была готова ради осторожности исключить из рассмотрения даже ее северные и западные окраины. Но в средней Англии законы и современные обычаи все же создали некую уверенность в безопасном существовании даже для нелюбимых жен. Здесь не допускается убийств, слуги здесь – не рабы, а в аптеке здесь вам не продадут яда или снотворного зелья так же легко, как порошок ревеня. В Альпах и Пиренеях, возможно, отсутствуют смешанные характеры, и тот, кого нельзя назвать ангелом, видимо, обладает душою демона. Но в Англии это не так. И Кэтрин поняла, что характеры и привычки англичан непременно представляют собой сочетание, – правда, в каждом случае особое, – хорошего и дурного. Основываясь на этом, ей не следовало удивляться, если бы даже и в Генри и в Элинор Тилни со временем обнаружились кое какие маленькие изъяны. Отсюда же вытекало, что ей вовсе не нужно закрывать глаза на некоторые подлинные недостатки их отца, который, будучи свободен от причудившихся ей, к ее вящему стыду, несуществующих пороков, обладал, по зрелом размышлении, не слишком приятным нравом.

Придя к этим выводам и дав себе на будущее зарок во всех своих суждениях и поступках руководствоваться одним только здравым смыслом, она была вынуждена себя простить и стать после этого еще более счастливой, чем прежде. Милосердная рука времени оказала на нее посредством происходивших с ней по ходу следующего дня незаметных перемен свое целительное действие. Этому немало способствовало необычайное великодушие и благородство Генри, который ни малейшим образом даже не намекнул ей о происшедшем. И быстрее, чем ей могло представиться в минуту наивысшего отчаяния, она пришла снова в отличное настроение, улучшавшееся под действием каждого сказанного им слова. Конечно, некоторые темы должны были беспокоить ее до конца жизни, – например, упоминание о сундуке или шкафе. Черного лака она не терпела ни в каком виде. И все же даже она допускала, что случайное напоминание о былых заблуждениях, хоть и несколько неприятное, могло, однако, оказаться небесполезным.

Романтические тревоги вскоре уступили место заботам житейского свойства. Длительное ожидание письма от Изабеллы с каждым днем беспокоило Кэтрин все сильнее. Ей не терпелось узнать о жизни в Бате, о том, кто нынче бывает в Верхних и Нижних залах, а в особенности – насколько удачно получилось у Изабеллы задуманное ею еще при Кэтрин кружево и каковы сейчас ее отношения с Джеймсом. Сведения этого рода могли до нее дойти только от Изабеллы. Джеймс не собирался писать ей до своего возвращения в Оксфорд, а от миссис Аллен нельзя было ждать письма до ее прибытия в Фуллертон. Но ведь Изабелла обещала забросать ее письмами. А если она что нибудь обещает, она ведь не успокаивается, пока этого не сделает! Отсутствие писем казалось совершенно необъяснимым.

Каждое утро на протяжении девяти дней заставляло Кэтрин переживать все большее и большее разочарование. Но на десятое – первым, что ей бросилось в глаза при входе в комнату для завтрака, было письмо в радостно протянутой руке Генри. Она поблагодарила его так горячо, как будто письмо было написано им самим.

– Увы, оно всего лишь от Джеймса! – пробормотала она, рассмотрев почерк, которым был написан адрес.

Она распечатала конверт. Письмо было послано из Оксфорда и содержало следующее:

"Дорогая Кэтрин!

Один Бог знает, как трудно мне об этом писать, но чувство долга заставляет меня сообщить тебе, что между мисс Торп и мною все кончено. Вчера в Бате мы с ней расстались, чтобы не встретиться никогда. Не буду описывать подробности – они только сильнее тебя ранят. Сведения совсем с другой стороны, которые дойдут до тебя достаточно быстро, откроют тебе, кто в этом виноват, и оправдают твоего брата во всем, кроме слишком легкомысленной веры в чью то ответную привязанность. Слава Богу, глаза мои открылись вовремя! Но удар был тяжелым. После великодушного согласия, полученного от отца… Но довольно об этом. Она сделала меня несчастным навеки! Напиши мне скорее, Кэтрин – ведь ты мой единственный друг. На твою то любовь я могу полагаться. Надеюсь, ты уже покинешь Нортенгер, когда капитан Тилни объявит о своей помолвке – в противном случае, ты окажешься в неловком положении. Бедняга Торп находится здесь. Я боюсь с ним встретиться – его честное сердце этого не выдержит. Я написал ему и нашему отцу. Больше всего меня огорчает ее двуличие. До последнего дня, когда я пробовал с ней объясниться, она убеждала меня, что привязана ко мне ничуть не меньше, чем прежде, и высмеивала мои опасения. Мне стыдно сознавать, как долго меня обманывали. Но если когда нибудь мужчина мог верить в любовь женщины, этим мужчиной был я. До сих пор не могу понять, чем она руководствовалась. Чтобы добиться благосклонности Тилни, ей вовсе не нужно было водить меня за нос. В конце концов мы разошлись по обоюдному согласию. Если бы я ее никогда не видел! Такой женщины мне уже больше не встретить. Кэтрин, дорогая, хорошенько подумай, прежде чем решишься кому нибудь отдать свое сердце!

Твой и т. д."

Кэтрин не прочла и трех строк, когда ее внезапно изменившееся лицо и краткие восклицания, выражавшие огорченное удивление обнаружили, что она получила печальные вести. Внимательно наблюдавший за ней, пока она читала, Генри ясно понял, что конец письма был столь же безрадостным, как и его начало. Однако приход генерала не позволил ему даже задать ей какой нибудь вопрос. Они сразу приступили к завтраку. Но у Кэтрин кусок не шел в горло. Слезы стояли в ее глазах, а когда все уселись за стол, – поползли по щекам. Какое то время письмо было зажато в ее руке, потом она положила его на колени, затем – сунула в карман. Казалось, она перекладывала его бессознательно. К счастью, генерал, занятый какао и газетой, не удосужился обратить на нее внимание. Но для других участников завтрака ее огорчение было достаточно очевидным. Как только она смогла встать, она поспешила к себе в комнату. Но там производилась уборка, и ей пришлось снова спуститься. Надеясь побыть одной, она повернула в гостиную, но туда же зашли Генри и Элинор, горячо обсуждавшие в эту минуту ее состояние. Извинившись, она хотела уйти, но друзья, совершив над ней небольшое насилие, заставили ее остаться, и Элинор очень ласково выразила ей свое сочувствие и готовность оказать хоть какую то помощь. После этого они оставили ее а одиночестве.

Поразмыслив около получаса о своем горе, она почувствовала себя способной встретиться с друзьями. Но в силах ли она будет поделиться с ними печальным известием – было неясно. Возможно, в ответ на прямой вопрос она смогла бы что то сказать, осторожно намекнуть о содержании письма, – не более. Разоблачить подругу, столь близкую подругу, какой была для нее Изабелла, рассказать о несчастье, постигшем ее собственного брата! Разговор на эту тему казался ей немыслимым. Генри и Элинор были в комнате для завтрака одни. Когда она вошла, оба взглянули на нее с беспокойством. Кэтрин села на свое место за столом, и после короткого молчания Элинор спросила:

– Вы не получили никаких печальных известий из Фуллертона? Мистер и миссис Морланд, ваши братья и сестры, надеюсь, вполне здоровы?

– Благодарю вас, – сказала Кэтрин со вздохом, – там все благополучно. Я получила письмо от брата из Оксфорда.

Какое то время все молчали, после чего Кэтрин сквозь слезы добавила:

– Наверно, у меня навсегда отпала охота получать письма!

– Мне, право, жаль, – сказал Генри, захлопнув только что открытую книгу. – Если бы я знал, что в письме сообщается – что то неприятное, я бы вам его передал совсем с иным чувством.

– В нем сообщается самое худшее, что только можно себе представить! У бедного Джеймса ужасное горе. Вы скоро о нем услышите.

– То, что у него такая ласковая, такая отзывчивая сестра, – мягко произнес Генри, – должно ему служить утешением в любом несчастье.

– Прошу вас лишь об одном одолжении, – взволнованно сказала Кэтрин немного спустя. – Когда вы узнаете о приезде вашего брата, предупредите меня заранее, чтобы я до этого успела уехать.

– Наш брат! Фредерик?

– Да. Мне, конечно, будет тяжело так скоро с вами расстаться. Но после того, что случилось, находиться с капитаном Тилни под одной крышей для меня невозможно.

Элинор с еще большим изумлением уставилась на нее, отложив шитье. Но Генри как будто смекнул, в чем дело, и что то, связанное с мисс Торп, сорвалось с его губ.

– Как вы догадливы! – воскликнула Кэтрин. – Я вижу, вы все поняли. А ведь когда мы говорили об этом в Бате, вы не думали, что это так кончится. Изабелла, – вот почему она мне не пишет! – Изабелла порвала с моим братом и выходит замуж за вашего. Думали ли вы, что в мире существует такое непостоянство, такое вероломство?!

– Надеюсь, что в отношении Фредерика вас ввели в заблуждение. В том, что так расстроило мистера Морланда, он не сыграл существенной роли. Женитьба брата на мисс Торп кажется мне невозможной – думаю, что в этой части ваши сведения недостаточно надежны. Я глубоко сочувствую мистеру Морланду – сочувствую человеку, которого вы любите. Но меня бы в этой истории удивило больше всего, если бы Фредерик в самом деле вздумал на ней жениться.

– Тем не менее это так. Прочтите письмо Джеймса. Ах, позвольте, там есть одна фраза… – Она покраснела, вспомнив конец письма.

– Не затруднились бы вы прочесть то место, которое имеет отношение к Фредерику?

– Читайте сами, – сказала Кэтрин, успев за это время немного подумать. – Не понимаю, что мне могло прийти в голову (она покраснела вновь при мысли о том, из за чего она покраснела сначала), Джеймс просто дает мне там добрый совет.

Генри сразу взял письмо и, внимательно его прочитав, вернул со словами:

– Что ж, если это действительно так, я могу лишь выразить свое сожаление. Фредерик будет не первым мужчиной, вступившим в брак не столь разумно, как хотелось бы его близким. Его положению, – и в качестве жениха, и в качестве сына, – не позавидуешь.

Кэтрин протянула письмо мисс Тилни, и та тоже его прочла. Выразив ей, в свою очередь, сочувствие и огорчение, Элинор стала расспрашивать о родственных связях и средствах мисс Торп.

– Ее мать очень славная женщина, – ответила Кэтрин.

– А кем был ее отец?

– Кажется, стряпчим. Они живут в Патни.

– Они богаты?

– Не слишком. У Изабеллы, я полагаю, вообще нет никаких денег. Но это ведь для вашей семьи не имеет значения. У генерала такие свободные взгляды! Он мне как то сказал, что дорожит деньгами лишь постольку, поскольку они могут способствовать счастью его детей.

Брат и сестра переглянулись.

– Но, – сказала Элинор после некоторого раздумья, – принесет ли Фредерику счастье женитьба на подобной особе? Она должна быть достаточно ветреной, – иначе она не поступила бы так по отношению к вашему брату. Что за странная слепота со стороны Фредерика?! Фредерика, который так высоко ценил свое сердце, что не находил женщины, достойной его любви! Девушка на его глазах расторгает помолвку с одним человеком, чтобы тут же оказаться помолвленной с другим! Разве тебя, Генри, это не удивляет?

– В этом и заключается самое плохое предзнаменование. Когда я вспоминаю прежние его разговоры, он кажется мне погибшим. Более того, я слишком высокого мнения о расчетливости мисс Торп и не думаю, чтобы она упустила одного джентльмена, не закрепив за собой другого. С Фредериком в самом деле все кончено! Он пропал – потерял голову. Элинор, приготовься принять невестку, от которой ты будешь в восторге! Открытую, искреннюю, бесхитростную, с простыми, но сильными чувствами, никогда ничего не скрывающую и не переносящую притворства.

– Такой невестке я могла бы только порадоваться, – сказала Элинор, улыбаясь.

– Но, быть может, – заметила Кэтрин, – хоть она и обошлась плохо с нашей семьей, по отношению к вашей она поведет себя лучше? Теперь, когда она нашла человека, которого искала, она сможет проявить постоянство.

– Как бы она в самом деле его не проявила! – ответил Генри. – Боюсь, что мисс Торп окажется весьма постоянной, если только ей не подвернется по случаю какой нибудь баронет. Для Фредерика это единственная надежда. Надо бы просмотреть список приезжих в батской газете.

– Вы думаете, ею управляет голый расчет? Чем то это, пожалуй, и подтверждается. Я не забуду ее разочарования, когда она узнала о намерениях моего отца по поводу их обручения с Джеймсом. Никогда в жизни мне не приходилось так обманываться в чьем либо характере!

– Несмотря на изобилие характеров, с которыми вам пришлось иметь дело и которые вы изучили?

– Меня постигло жестокое разочарование и я понесла большую утрату, – сказала Кэтрин. – Но бедный Джеймс, боюсь, что он вообще не сможет оправиться от этого удара.

– В настоящее время ваш брат в самом деле заслуживает всяческого сочувствия. Однако, представляя себе его горе, мы не должны недооценивать вашего. Вам, наверно, кажется, что, потеряв Изабеллу, вы потеряли половину своего собственного «я». В вашем сердце возникла пустота, которую невозможно заполнить. А что касается удовольствий, услаждавших вас с нею в Бате, то теперь самая мысль о них вызывает у вас отвращение. Теперь вы, например, ни за что на свете не согласились бы явиться на бал. Вы чувствуете, что у вас нет больше друзей, с которыми вам хотелось бы свободно делиться мыслями, на чье участие вы могли бы положиться, чьему совету по поводу любого затруднения – последовать. Не правда ли, вы испытываете все это?

– Нет, – ответила Кэтрин, немного подумав, – не испытываю. С моей стороны это нехорошо? По правде говоря, хоть мне и больно, хоть я и огорчена тем, что не могу больше ее любить, что никогда уже не услышу ее голоса, даже, наверно, ее не увижу, – я себя не чувствую такой несчастной, как можно было ожидать.

– Вы, как всегда, чувствуете то, что делает честь человеческой природе. Такие чувства достойны изучения, чтобы они могли узнавать сами себя.

По той или иной причине настроение Кэтрин после этого разговора заметно улучшилось. И она уже не жалела о том, что ее заставили проболтаться, – разумеется, вопреки ее намерениям, – о событии, которое этот разговор вызвало.