Не успела Роза произнести эти слова, как с лестницы послышался голос. Кто-то спрашивал у Грифуса, что случилось.

-- Вы слышите, отец! -- сказала Роза.

-- Что?

-- Господин Якоб зовет вас. Он волнуется.

-- Вот сколько шума наделали! -- заметил Грифус. -- Можно было подумать, что этот ученый убивает меня. О, сколько всегда хлопот с учеными!

Потом, указывая Розе на лестницу, он сказал:

-- Ну-ка, иди вперед, сударыня. -- И, заперев дверь, он крикнул: -- Я иду к вам, друг Якоб!

И Грифус удалился, уводя с собой Розу и оставив в глубоком горе и одиночестве бедного Корнелиуса.

-- О, ты убил меня, старый палач! Я этого не переживу.

И действительно, бедный ученый захворал бы, если бы провидение не послало ему того, что еще придавало смысл его жизни и что именовалось Розой.

Девушка пришла в тот же вечер.

Первыми ее словами было сообщение о том, что отец впредь не будет ему мешать сажать цветы.

-- Откуда вы это знаете? -- спросил заключенный жалобным голосом девушку.

-- Я это знаю потому, что он это сам сказал.

-- Быть может, чтобы меня обмануть?

-- Нет, он раскаивается.

-- О, да, да, но слишком поздно.

-- Он раскаялся не по своей инициативе.

-- Как же это случилось?

-- Если бы вы знали, как его друг ругает его за это!

-- А, господин Якоб. Как видно, этот господин Якоб вас совсем не покидает.

-- Во всяком случае, он покидает нас, по возможности, реже.

И она улыбнулась той улыбкой, которая сейчас же рассеяла тень ревности, омрачившую на мгновение лицо Корнелиуса.

-- Как это произошло? -- спросил заключенный.

-- А вот как. За ужином отец, по просьбе своего друга, рассказал ему историю с тюльпаном или вернее, с луковичкой и похвастался подвигом, который он совершил, когда уничтожил ее.

Корнелиус испустил вздох, похожий на стон.

-- Если бы вы только видели в этот момент нашего Якоба, -- продолжала Роза. -- Поистине я подумала, что он подожжет крепость: его глаза пылали, как два факела, его волосы вставали дыбом; он судорожно сжимал кулаки; был момент, когда мне казалось, что он хочет задушить моего отца. "Вы это сделали! -- закричал он: -- вы раздавили луковичку?" -- "Конечно", -- ответил мой отец. -- "Это бесчестно! -- продолжал он кричать. -- Это гнусно! Вы совершили преступление! "

Отец мой был ошеломлен. "Что, вы тоже с ума сошли?" -- спросил он своего друга.

-- О, какой благородный человек этот Якоб! -- пробормотал Корнелиус. -- У него великодушное сердце и честная душа.

-- Во всяком случае, пробирать человека более сурово, чем он пробрал моего отца, -- нельзя, -- добавила Роза. -- Он был буквально вне себя. Он бесконечно повторял: "Раздавить луковичку, раздавить! О, мой боже, мой боже! Раздавить! "

Потом, обратившись ко мне: "Но ведь у него была не одна луковичка?" -- спросил он.

-- Он это спросил? -- заметил, насторожившись, Корнелиус.

-- "Вы думаете, что у него была не одна? -- спросил отец. -- Ладно, поищем и остальные".

"Вы будете искать остальные?" -- воскликнул Якоб, взяв за шиворот моего отца, но тотчас же отпустил его.

Затем он обратился ко мне: "А что же сказал на это бедный молодой человек? "

Я не знала, что ответить. Вы просили меня никому не говорить, какое большое значение придаете этим луковичкам. К счастью, отец вывел меня из затруднения.

Что он сказал? Да у него от бешенства на губах выступила пена.

Я прервала его. "Как же ему было не обозлиться? -- сказала я. -- С ним поступили так жестоко, так грубо".

"Вот как, да ты с ума сошла! -- закричал в свою очередь отец. -- Скажите, какое несчастье -- раздавить луковицу тюльпана! За один флорин их можно получить целую сотню на базаре в Горкуме".

"Но, может быть, менее ценные, чем эта луковица -- ответила я, на свое несчастье.

-- И как же реагировал на эти слова Якоб? -- спросил Корнелиус.

-- При этих словах, должна заметить, мне показалось, что в его глазах засверкали молнии.

-- Да, -- заметил Корнелиус, -- но это было не все, он еще что-нибудь сказал при этом?

-- "Так вы, прекрасная Роза, -- сказал он вкрадчивым тоном, -- думаете, что это была ценная луковица? "

Я почувствовала, что сделала ошибку.

"Мне-то откуда знать? -- ответила я небрежно: -- разве я понимаю толк в тюльпанах? Я знаю только, раз мы обречены -- увы! -- жить вместе с заключенными, что для них всякое времяпрепровождение имеет свою ценность. Этот бедный ван Берле забавлялся луковицами. И вот я говорю, что было жестоко лишать его забавы".

"Но прежде всего, -- заметил отец, -- каким образом он добыл эту луковицу? Вот, мне кажется, что было бы недурно узнать".

Я отвела глаза, чтобы избегнуть взгляда отца, но я встретилась с глазами Якоба. Казалось, что он старается проникнуть в самую глубину моих мыслей.

Часто раздражение избавляет нас от ответа. Я пожала плечами, повернулась и направилась к двери.

Но меня остановило одно слово, которое я услышала, хотя оно было произнесено очень тихо.

Якоб сказал моему отцу: "Это не так трудно узнать, чорт побери". "Да, обыскать его, и если у него есть еще и другие луковички, то мы их найдем", -- ответил отец. "Да, обычно их должно быть три... "

-- Их должно быть три! -- воскликнул Корнелиус. -- Он сказал, что у меня три луковички?

-- Вы представляете себе, что эти слова поразили меня не меньше вашего. Я обернулась. Они были оба так

Поглощены, что не заметили моего движения. "Но, может быть, -- заметил отец: -- он не прячет на себе эти луковички". -- "Тогда выведите его под каким-нибудь предлогом из камеры, а тем временем я обыщу ее".

-- О, о, -- сказал Корнелиус: -- да ваш Якоб -- негодяй.

-- Да, я опасаюсь этого.

-- Скажите мне, Роза... -- продолжал задумчиво Корнелиус.

-- Что?

-- Не рассказывали ли вы мне, что в тот день, когда вы готовили свою грядку, этот человек следил за вами?

-- Да.

-- Что он, как тень, проскользнул позади бузины?

-- Верно.

-- Что он не пропустил ни одного взмаха вашей лопаты?

-- Ни одного.

-- Роза, -- произнес, бледнея, Корнелиус.

-- Ну что?

-- Он выслеживал не вас.

-- Кого же он выслеживал?

-- Он влюблен не в вас.

-- В кого же тогда?

-- Он выслеживал мою луковичку. Он влюблен в мой тюльпан.

-- А, это вполне возможно! -- согласилась Роза.

-- Хотите в этом убедиться?

-- А каким образом?

-- Это очень легко.

-- Как?

-- Пойдите завтра в сад; постарайтесь сделать так, чтобы Якоб знал, как и в первый раз, что вы туда идете; постарайтесь, чтобы, как и в первый раз, он последовал за вами; притворитесь, что вы сажаете луковичку, выйдите из сада, но посмотрите сквозь калитку, и вы увидите, что он будет делать.

-- Хорошо. Ну, а потом?

-- Ну, а потом мы поступим в зависимости от того, что он сделает.

-- Ах, -- вздохнула Роза, -- вы, господин Корнелиус, очень любите ваши луковицы.

-- Да, -- ответил заключенный, -- с тех пор, как ваш отец раздавил эту несчастную луковичку, мне кажется, что у меня отнята часть моей жизни.

-- Послушайте, хотите испробовать еще один способ?

-- Какой?

-- Хотите принять предложение моего отца?

-- Какое предложение?

-- Он же предложил вам целую сотню луковиц тюльпанов.

-- Да, это правда.

-- Возьмите две или три, и среди этих двух-трех вы сможете вырастить и свою луковичку.

-- Да, это было бы неплохо, -- ответил Корнелиус, нахмурив брови, -- если бы ваш отец был один, но тот, другой... этот Якоб, который за нами следит...

-- Ах, да, это правда. Но все же подумайте. Вы этим лишаете себя, как я вижу, большого удовольствия.

Она произнесла эти слова с улыбкой, не вполне лишенной иронии.

Корнелиус на момент задумался. Было видно, что он борется с очень большим желанием.

-- И все-таки нет! -- воскликнул он, как древний стоик. -- Нет! Это было бы слабостью, это было бы безумием. Это было бы подлостью отдавать на долю прихоти, гнева и зависти нашу последнюю надежду. Я был бы человеком, не достойным прощения. Нет, Роза, нет! Завтра мы примем решение относительно вашей луковички. Вы будете выращивать ее, следуя моим указаниям. А что касается третьей, -- Корнелиус глубоко вздохнул, -- что касается третьей, храните ее в своем шкафу. Берегите ее, как скупой бережет свою первую или последнюю золотую монету; как мать бережет своего сына; как раненый бережет последнюю каплю крови в своих венах. Берегите ее, Роза У меня предчувствие, что в этом наше спасение, что в этом наше богатство Берегите ее, и если бы огонь небесный пал на Левештейн, то поклянитесь мне, Роза, что вместо ваших колец, вместо ваших драгоценностей, вместо этого прекрасного золотого чепца, так хорошо обрамляющего ваше личико, -- поклянитесь мне, Роза, что вместо всего этого вы спасете ту последнюю луковичку, которая содержит в себе мой черный тюльпан.

-- Будьте спокойны, господин Корнелиус, -- сказала мягким, торжественно грустным голосом Роза. -- Будьте спокойны, ваши желания для меня священны.

-- И даже, -- продолжал молодой человек, все более я более возбуждаясь, -- если бы вы заметили, что за вами следят, что все ваши поступки выслеживают, что ваши разговоры вызывают подозрения у вашего отца или у этого ужасного Якоба, которого я ненавижу, -- тогда, Роза, пожертвуйте тотчас же мною, мною, который живет только вами, у кого, кроме вас, нет ни единого человека на свете, пожертвуйте мною, не посещайте меня больше.

Роза почувствовала, как сердце сжимается у нее в груди; слезы выступили на ее глазах.

-- Увы! -- сказала она.

-- Что? -- спросил Корнелиус.

-- Я вижу...

-- Что вы видите?

-- Я вижу, -- сказала, рыдая, девушка, -- вы любите ваши тюльпаны так сильно, что для другого чувства у вас в сердце не остается места.

И она убежала.

После ухода девушки Корнелиус провел одну из самых тяжелых ночей в своей жизни.

Роза рассердилась на него, и она была права. Она, быть может, не придет больше к заключенному, и он больше ничего не узнает ни о Розе, ни о своих тюльпанах.

Но мы должны сознаться, к стыду нашего героя и садовода, что из двух привязанностей Корнелиуса перевес был на стороне Розы. И когда, около трех часов ночи, измученный, преследуемый страхом, истерзанный угрызениями совести, он уснул, в его сновидениях черный тюльпан уступил первое место прекрасным голубым глазам белокурой фрисландки.